Diderix / Сборник... / без легенд / Пред.

 

Подписная научно-популярная серия
Издается ежемесячно с 1962 г.
8’1991

ИСТОРИЯ

 

Павел Николаевич Зырянов,

кандидат исторических наук

СТОЛЫПИН БЕЗ ЛЕГЕНД

МОСКВА ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ» 1991

 

ББК 63.3(0)53
3-97

Редактор: ПЕТРЕНКО Л. П.

 

СОДЕРЖАНИЕ

Серебряный орел на красно голубом поле
Помещик из Ковенской губернии
Губернатор
На вершине власти
П. А. Столыпин и Л. Н. Толстой
Трудные годы Столыпина
Загадка киевского покушения
Приложение .
Источники и литература

 

Зырянов П. Н.
3-97 Столыпин без легенд. — М.: Знание, 1991. — 64 с. — (Новое в жизни, науке, технике. Сер «История»; № 8)
ISBN 5-07-001650-4
30 к.
В последнее время фигура П. А. Столыпина. занимавшего в 1906 1911 гг. в царском правительстве пост председателя Совета министров и министра внутренних дел, стала привлекать особое внимание. При этом его нововведения, и в первую очередь аграрная реформа, зачастую получают одностороннее освещение. В брошюре чи­татель найдет научный анализ и аргументированную оценку деятель­ности Столыпина. Брошюра рассчитана на лекторов, преподавателей и слушателей народных университетов, широкий круг читателей
0503020300

 

В фильме С А. Герасимова «Лев Толстой» есть та­кой эпизод, царь хочет закурить, достает папиросу, и человек, карикатурно похожий на Столыпина, ростом ниже царя, угодливо подносит спичку.

После выхода фильма прошло несколько лет, и фи­гура Столыпина получила иное освещение: о нем стали писать как о государственном деятеле, который лучше других выразил требование своего времени и сумел во плотить в жизнь свою программу. Кажется, ни о ком из деятелей царского режима последних лет его суще­ствования не высказывается столько противоречивых мнений, как о Столыпине. Даже фигура С. Ю. Витте, чья государственная деятельность была продолжитель­ней и, можно сказать, плодотворней, не вызывает столь­ко споров. Может быть, дело в том, что Столыпин был последним крупным государственным деятелем царско го режима. По существу, был его последним шансом.

Между тем биографических работ о Столыпине ма­ло. Не имея в своем распоряжении фактических данных, широкая общественность создает вокруг этой лич­ности легенды — на смену одним приходят другие.

 

СЕРЕБРЯНЫЙ ОРЕЛ НА КРАСНО-ГОЛУБОМ ПОЛЕ

 

Петр Аркадьевич Столыпин принадлежал к старин­ному дворянскому роду, известному с XVI в Род силь­но разветвился, владея многочисленными поместьями в разных губерниях. Родоначальником его трех наиболее известных линий стал Алексей Столыпин (1748—1810) Старшую ветвь представлял сенатор Аркадий Алексе­евич, друг М М Сперанского. Его старший сын Николай был дипломатом. Средний сын Алексей, проживший недолгую жизнь, дружил с М. Ю. Лермонтовым, был его секундантом на двух дуэлях. Младший сын Дмитрий (1818—1893) служил в гвардии, затем вышел в отставку и долго жил за границей, где увлекся фи­лософией О. Конта. Вернувшись в Россию, он решил заняться устройством крестьянского быта — поселился в имении и вступил в должность непременного члена Вольского уездного по крестьянским делам присутст­вия. Но мужики плохо слушались философа, и он нашел корень зла в крестьянской общине, где «личность при­гнетена, порядки некрасивы».

Среднюю ветвь рода представляла Елизавета Алек­сеевна Арсеньева (урожденная Столыпина) — бабушка Лермонтова. За исключением Алексея Аркадьевича, ма­ло кто из Столыпиных любил знаменитого отпрыска своего рода. Все жаловались на его трудный характер. Одна из тетушек упорно, до самой смерти отказывалась прочесть хотя бы строчку из сочинений «этого невыно­симого мальчишки».

Младшим братом Аркадия и Елизаветы был Дмит­рий, участник Аустерлицкого сражения. В 20 е годы XIX в. генерал-майор Д. А. Столыпин служил на Юге и был в хороших отношениях с П. И. Пестелем. Дека­бристы предполагали ввести в состав Временного пра­вительства братьев Аркадия и Дмитрия Столыпиных Но восстание было разгромлено, и начались аресты. В это время Д. А. Столыпин скоропостижно умер в сво­ем имении Средниково, под Москвой.

Его сын Аркадий тоже был военным. Он участ­вовал в Крымской войне, во время которой стал адъю­тантом командующего армией князя М. Д. Горчакова, своего будущего тестя. В русско-турецкой войне 1877— 1878 гг. А. Д. Столыпин участвовал уже в генеральском чине. В последующие годы он занимал ряд должностей в Военном министерстве. Последней из них была долж­ность коменданта Кремлевского дворца.

Интересы А. Д. Столыпина не замыкались на воен­ном деле. Он сочинял музыку, играл на скрипке, увле­кался скульптурой, интересовался богословием и исто­рией (его перу принадлежит «История России для на­родного и солдатского чтения»). Ни одно из этих увлечений не переросло рамки дилетантства. Аркадий Дмит­риевич не отличался сосредоточенностью и целеустрем­ленностью. Это был большой жизнелюб, бонвиван и картежник. Однажды, когда игра шла по-крупному, а удача была всецело на стороне Аркадия Дмитриевича, он выиграл имение Колноберже, недалеко от Ковно. Оно настолько понравилось его семейству, что Столы­пины обосновались в нем на долгие годы. Средниково было продано.

Наталья Михайловна, жена А. Д. Столыпина, умная и образованная женщина, была знакома со многими выдающимися людьми. Однажды, еще до замужества, на заграничном курорте ее подруги были шокированы тем, что она долго гуляла по парку с каким-то плохо одетым человеком странного вида. Пришлось объяснить, что это Гоголь. Наталья Михайловна умерла в 1889 г., на 10 лет раньше своего мужа. Сыновья Петр и Алек­сандр унаследовали имения и родовой герб: «В щите, имеющем в верхней половине красное поле, а в нижней голубое, изображен одноглавый серебряный орел, держащий в правой лапе свившегося змея, а в левой — серебряную подкову с золотым крестом. Щит держат два единорога. Под щитом девиз: «Deo spes mea» («Ук­репи меня, Господи»).

 

ПОМЕЩИК ИЗ КОВЕНСКОИ ГУБЕРНИИ

 

П. А. Столыпин родился 2 апреля 1862 г. в Дрезде­не, куда его мать ездила к родственникам. Детство и раннюю юность он провел в основном в Литве. Летом семья жила в Колноберже (ныне Kalnaberze, Каунасскоий уезд, Литва) или выезжала в Швейцарию. Когда детям пришла пора учиться, купили дом в Вильне (ныне ул. Швянто Стяпоно, 30, Вильнюс, Литва). Виленскую гимназию Столыпин и окончил. В 1881 г. он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета.

Кроме физики и математики, здесь преподавались химия, геология, ботаника, зоология и агрономия. Три последние среди названных наук особенно привлекали Столыпина. Однажды на экзамене у Д. И. Менделеева он попал в сложное положение. Профессор стал зада­вать дополнительные вопросы, Столыпин отвечал, но Менделеев не унимался, и экзамен уже перешел в уче­ный диспут, когда великий химик спохватился: «Боже мой, что же я? Ну, довольно, пять, пять, великолепно».

В отличие от отца, П. А. Столыпин не имел музы­кального слуха, но литературу и живопись любил, от­личаясь, правда, несколько старомодным вкусом. Ему нравилась проза И. С. Тургенева, поэзия А. К. Толстого и А. Н. Апухтина. С последним он был в дружеских отношениях, и на петербургской квартире Столыпина Апухтин нередко читал свои новые стихи. Петр Ар­кадьевич и сам был неплохим рассказчиком и сочини­телем. Его дочери приходили в восторг от сказок о «де­вочке с двумя носиками» и о приключениях в «круглом доме», сочиняемых экспромтом каждый вечер. Сам Сто­лыпин не придавал большого значения своим литера­турным дарованиям.

Внешне отец и сын Столыпины были очень схожи. Как и отец, П. А. Столыпин был высок, подтянут и по­движен. Но их привычки и жизненный уклад сильно от­личались. П. А. Столыпин не курил, почти не употреб­лял спиртного и редко играл в карты. Он рано женил­ся, оказавшись чуть ли не единственным женатым сту­дентом в университете. Ольга Борисовна, жена П. А Столыпина, прежде была невестой его старшего бра­та, убитого на дуэли. С убийцей своего брата стрелялся и П. А. Столыпин, получив ранение в правую руку, ко­торая с тех пор плохо действовала.

Тесть Столыпина Б. А. Нейгардт, почетный опекун Московского присутствия Опекунского совета учрежде­ний императрицы Марии, был отцом многочисленного семейства. Впоследствии клан Нейгардтов сыграл важ­ную роль в карьере Столыпина. Молодые супруги меч­тали о сыне, а на свет одна за другой появлялись де­вочки. Шестым, последним, ребенком оказался маль­чик.

В литературе тех лет часто противопоставлялось мятежное поколение, сформировавшееся в 60-е годы, и законопослушное, практичное поколение 80-х годов. Столыпин был типичным «восьмидесятником». Он никогда не имел недоразумений с полицией, а по окончании уни­верситета избрал чиновничью карьеру, поступив на службу в Министерство государственных имуществ. В 1888 г. его имя впервые попало в «Адрес-календарь». К этому времени он имел очень скромный чин коллеж­ского секретаря и занимал должность помощника столоначальника.

В Министерстве государственных имуществ положе­ние Столыпина было рутинным, и в 1889 г. он перешел в МВД, получив назначение ковенским уездным пред­водителем дворянства. В Ковенской губернии, в этниче­ском отношении довольно пестрой, среди помещиков преобладали поляки, среди крестьян — литовцы. В ту пору Литва почти не знала хуторов. Крестьяне жили в деревнях, а их земли были разбиты на чересполосные участки. Земельных переделов не было.

Семья жила в Ковно (ныне Каунас, Литва) или в Колноберже. Столы­пин занимался своим имением, на время расстав­шись с мечтой о карьере. Позднее, уже оказавшись в должности губернатора, он однажды улучил момент, чтобы заехать в Колноберже. Увидев его за хозяйствен­ными занятиями, один из соседей заметил, что «не гу­бернаторское это дело». «Не губернаторское, а поме­щичье, значит, важное и нужное», — отвечал Столы­пин.

Семья владела и другими поместьями — в Нижего­родской, Казанской, Пензенской и Саратовской губер­ниях. Но дети не хотели знать никаких других имений, кроме Колноберже. Раз в год, в одиночку. Столыпин объезжал свои владения. Как настоящий семьянин, он тяготился разлукой с близкими, а потому не задержи­вался в таких поездках. Самое дальнее из своих поме­стий, саратовское, он в конце концов продал.

В Ковенской губернии у Столыпина было еще одно имение, на границе с Германией. Дороги российские всегда были плохи, а потому самый удобный путь в это имение пролегал через Пруссию. Именно в этих «загра­ничных» путешествиях Столыпин познакомился с хуторами. Возвращаясь домой, он с восхищением рассказы­вал об образцовых немецких хуторах.

 

ГУБЕРНАТОР

 

В 1899 г. Столыпин был назначен ковенским губерн­ским предводителем дворянства, а в 1902 г., неожидан­но для себя, — гродненским губернатором. Его выдви­нул министр внутренних дел В. К. Плеве, старавшийся замещать губернаторские должности местными земле­владельцами. В Гродно Столыпин пробыл всего 10 ме­сяцев. В это время по всем губерниям были созваны местные комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Председательствуя на заседаниях Грод­ненского комитета, Столыпин впервые публично изло­жил свои взгляды.

16 июля 1902 г., открывая заседания комитета, Столыпин перечислил те факторы, которые он считал пер­востепенными в деле подъема сельского хозяйства Сре­ди них на первое место он поставил уничтожение чересполосности крестьянских земель и расселение крестьян на хутора. При этом губернатор подчеркнул, что не сле­дует цепляться за «установившиеся, веками освященные способы правопользования землею, раз эти способы ве­дут к сохранению, хотя бы, например, трехпольной системы хозяйства, ...так как они выразятся в конце кон­цов экономическим крахом и полным разорением стра­ны». Вслед за этими замечательными по проницательно­сти словами последовала еще одна тирада, которая, как казалось Столыпину, логически была связана с преды­дущей. «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент наступления ожидаемой реформы, рассчитывать, что при подъеме умственного развития населения, ко­торое настанет неизвестно когда, жгучие вопросы раз­решатся сами собою, — это значит отложить на неопре­деленное время проведение тех мероприятий, без ко­торых немыслимы ни культура, ни подъем доходности земли, ни спокойное владение земельною собствен­ностью». Иными словами, народ темен, пользы своей не разумеет, а потому следует улучшать его быт, не спра­шивая о том его мнения. Это убеждение Столыпин про­нес через всю свою государственную деятельность.

Важным фактором подъема земледелия Столыпин считал также развитие мелиоративного кредита (так на­зывался кредит на всякие сельскохозяйственные улуч­шения). Он был против «излишней централизации» это­го дела, считая, что на местах люди лучше разберутся, какие виды улучшений наиболее перспективны в данной местности. Коснувшись рабочего вопроса, Столыпин вы­сказался за широкое развитие социального страхования, рассматривая его как «предохранительный клапан» про­тив распространения социалистических идей.

Один из помещиков, князь А. К. Святополк-Четвертинский, позволил себе высказать такую мысль: «Для работника в имениях или крестьянина, обрабатывающе­го свою землю, нужен физический труд и способность к нему, а не образование. Образование должно быть до­ступно обеспеченным классам, но не массе, нравствен­ные взгляды которой таковы, что... с расширением доступа в школы она, несомненно, будет стремиться к государственному перевороту, социальной революции и анархии». Губернатор сразу же возразил: «Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образова­ние народа, правильно и разумно поставленное, никогда не поведет его к анархии... Общее образование в Гер­мании должно служить идеалом для многих культур­ных стран». Особое внимание Столыпин советовал уделить подтягиванию женского образования и насажде­нию сельскохозяйственных знании.

Некоторые члены комитета подняли вопросы о ре­форме волости и введении земства в западных губер­ниях, но Столыпин решительно пресек попытки начать обсуждение этих тем. Он заявил, что «вопросы о нуж­дах сельскохозяйственной промышленности с вопросом о введении земской реформы не имеют тесной, непо­средственной и, так сказать, органической связи». Гу­бернатор предупредил, что «всякий вопрос, связанный с политическими соображениями, им, по праву предсе­дателя, будет снят с очереди». Стараясь поставить работу комитета в жестко ограниченные рамки, Столыпин выполнял волю своего патрона, министра внутренних дел В. К. Плеве Однако, по-видимому, он и сам в те времена смотрел на аграрный вопрос весьма узко. В дальнейшем, как мы увидим, Столыпин признал проблемы местного самоуправления и крестьянских прав как часть аграрного вопроса.

В 1903 г. Столыпин был назначен саратовским гу­бернатором. Переезжая на новое место, дети смотре­ли на Россию, как на незнакомую страну. Пожалуй, и сам Столыпин отчасти чувствовал себя «иностранцем»/ Вся его прежняя жизнь — а ему было уже за 40, — была связана с Западным краем и с Петербургом. В ко­ренной России бывал он едва ли чаще, чем в Герма­нии. Российскую деревню он знал недостаточно.

Чтобы освоиться в малознакомой стране, требова­лось время, а его оказалось в обрез. В 1904 г. началась война с Японией. Старшая дочь Столыпина однажды спросила, почему не видно того воодушевления, как в 1812 г. «Как может мужик идти радостно в бой, защищая какую-то арендованную землю в неведомых ему краях? — сказал отец, имея в виду Порт-Артур, арендованный у Китая. — Грустна и тяжела война, не скра­шенная жертвенным порывом». Этот разговор состоял­ся незадолго до отправки из Саратова на Дальний Во­сток отряда Красного Креста. На обеде в честь этого события губернатор говорил о том, что «каждый сын России обязан, по зову своего царя, встать на защиту Родины от всякого посягательства на величие и честь ее». Речь имела шумный успех, барышни и дамы про­слезились. «Мне самому кажется, что сказал я непло­хо, — говорил потом Столыпин. — Не понимаю, как это вышло: я ведь всегда считал себя косноязычным и не решался произносить больших речей». Так Столыпин открыл у себя ораторский талант. Одновременно обнаружилось, что можно иметь успех, даже если гово­ришь не совсем то, что думаешь.

Вслед за войной пришла революция. Забастовки, ми­тинги и демонстрации начались в Саратове и других городах губернии. Столыпин попытался сплотить всех противников революции, от черносотенного епископа Гермогена до умеренно-либеральных земцев. Было со­брано около 60 тыс. рублей, губернский город разбили на три части, в каждой из которых открыли «народные клубы», ставшие центрами черносотенной пропаганды и опорными пунктами для черносотенных дружин. Вся­кий раз, когда в городе начинались демонстрации, пра­вые устраивали контрдемонстроции. Каждый нес кор­зину с камнями, а во главе колонны шли самые дюжие молодцы. Получая камни из задних рядов, они беспре­рывно швыряли их в демонстрантов. Руками черносо­тенцев, стараясь не прибегать к помощи войск, Столы­пин боролся с революционным движением в Саратове.

Но отношения с черносотенцами у Столыпина не всегда ладились. Черносотенная агитация «Братского листка», издававшегося под покровительством еписко­па, перешла все допустимые пределы даже с точки зре­ния губернатора, и он задержал распространение нескольких номеров газеты. В момент наивысшего подъе­ма революции черносотенцев оказалось недостаточно, и пришлось использовать войска 16 декабря 1905 г. они разогнали митинг, убив 8 человек. 18 декабри полиции арестовала членов Саратовского Совета рабочих депу­татов.

Такой же тактики Столыпин придерживался и в дру­гих городах губернии. На всю Россию стал известен инцидент в Балашове. В местной гостинице собрались забастовавшие медики. Толпа черносотенцев окружила гостиницу и стала выламывать ворота. Неизвестно, что произошло бы далее, если бы не присутствие в городе губернатора. По его распоряжению казаки образовали живой коридор, по которому стали выходить осажден­ные. Но погромщики перебрасывали камни через казаков. а те вдруг обрушили нагайки на земских служа­щих. Один камень полетел и в губернатора. Это, надо думать, не входило в первоначальный замысел.

Летом 1905 г. Саратовская губерния стала одним из главных очагов крестьянского движения. В сопровождении казаков Столыпин разъезжал по мятежным деревням. Против крестьян он не стеснился в использовании войск. Производились повальные обыски и аресты. Чтобы выявить излишки ржи, предположительно захва­ченные у помещиков. Столыпин составил таблицу, которая показывала соотношение между посевной площадью и величиной урожая. Так пригодились университетские познания в области математики.

Выступая на сельских сходах, губернатор употреблял много бранных слов, грозил Сибирью, каторгой и казаками, сурово пресекал возражения. Возможно, не всегда такие выступления были безопасны для самого Столыпина. В этой связи биографы и мемуаристы при­водят немало рассказов о его личном мужестве. Пере­даваясь из уст в уста, некоторые из этих рассказов пре­вратились в легенды Один из почитателей Столыпина. В. В. Шульгин, например, пишет, как однажды губер­натор оказался без охраны перед лицом взволнованного схода, и «дюжин парень пошел на него с дубиной. Не растерявшись, Столыпин бросил ему шинель «Подер­жи!» — буян опешил, послушно подхватил шинель и выронил дубину». Шульгин не присутствовал при этом эпизоде. Как, впрочем, и М. П. Бок, старшая дочь Столыпина. Но она слышала рассказ из уст отца, по све­жим следам события. «Из толпы выделился какой то парень с крайне возбужденным и далеко не доброжелательным видом и направился прямо на моего отца... Он нагло поднял голову и глядя прямо и лицо отца, собирался говорить, как вдруг услыхал спокойный и повелительный голос отца: «Подержи мою шинель».

Дубины, значит, не было человек хотел что-то ска­зать, а Столыпин, не пожелав выслушать, бросил ему шинель. В другой раз, как рассказывали, Столыпин, явившись в село, недавно бунтовавшее, ударом ноги выбил поднесенные ему хлеб-соль.

«В настоящее время, — докладывал царю 6 августа 1905 г товарищ министра внутренних, дел Д .Ф. Тре­пов, — в Саратовской губернии благодаря энергии, пол­ной распорядительности и весьма умелым действиям гу­бернатора, камергера двора вашего императорского ве­личества Столыпина порядок восстановлен». В августе 1905 г., в разгар полевых работ, спад крестьянского движения наблюдался по всей России. Осенью волнения возобновились с невиданной ранее силой. По-видимому, Столыпин не справлялся с поло­жением, поскольку на помощь ему был командирован генерал-адъютант В. В. Сахаров, бывший военный ми­нистр. Столыпин принял гостя вполне любезно, хотя не был доволен тем, что у него появился соправитель. Вскоре Сахаров отправился в карательную экспедицию. По возвращении из нее, в конце ноября 1905 г., он был застрелен посетительницей, явившейся к нему на прием. Вместо Сахарова прибыл генерал-адъютант К. К. Мак­симович, разъезжавший по Саратовской и Пензенской губерниям до начала 1906 г. Отчасти, возможно, пото­му, что в критический период революции карательными экспедициями руководили генерал-адъютанты, а Столы­пин оказался как бы в стороне, он прослыл либераль­ным губернатором. Крестьянское же движение, то затухая, то разгораясь, продолжалось и после отъезда из губернии Максимовича и Столыпина.

 

НА ВЕРШИНЕ ВЛАСТИ

 

В докладах царю Столыпин утверждал, что главной причиной аграрных беспорядков является стремление крестьян получить землю в собственность. Если крестья­не станут мелкими собственниками, они перестанут бун­товать. Кроме того, ставился вопрос о передаче крестья­нам части государственных земель.

Вряд ли, однако, эти доклады сыграли важную роль в выдвижении Столыпина на пост министра внутренних дел. Молодой губернатор, малоизвестный в столице, не­ожиданно взлетел на ключевой в российской админист­рации пост. Какие пружины при этом действовали, до сих пор не вполне ясно.

Впервые его кандидатура об­суждалась в октябре 1905 г. на совещании С. Ю. Вит­те с «общественными деятелями». Обер-прокурор Сино­да князь А. Д. Оболенский, родственник Столыпина, предложил его но пост министра внутренних дел, ста­раясь вывести переговоры из тупика. Но Витте не хо­тел видеть на этом посту никого другого, кроме П. Н. Дурново, общественные же деятели мало что знали о Столыпине.

Вторично вопрос о Столыпине встал в апреле 1906 г . когда уходило в отставку правительство Витте. Амери­канская исследовательница М. Конрой считает, что сво­им назначением Столыпин во многом был обязан свое­му шурину Д. Б. Нейгардту, удаленному с поста одес­ского градоначальника (в связи с еврейским погромом), но сохранившему влияние при дворе. Предположение вполне резонное, хотя думается, что больше всего Столыпин был обязан Д. Ф. Трепову, который был пере­веден с поста товарища министра внутренних дел на скромную должность дворцового коменданта и неожиданно приобрел огромное влияние на царя. С этого времеин Трепов стал разыгрывать глубокомысленные и многоходовые комбинации, словно играл в шахматы с общественным мнением. Замена непосредственно перед созывом Думы либерального премьера Витте на реакцнонного И. Л. Горемыкина была вызовом обществен­ному мнению. И чтобы вместе с тем его озадачить, бы­ло решено заменить прямолинейного карателя Дурново на более либерального министра. Выбор пал на Столы­пина.

«Достигнув власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей, Столыпин всю свою недолгую, но блестящую карьеру чувствовал над собой попечительную руку Провидения» — вспоминал това­рищ министра внутренних дел С. Е. Крыжановский. И действительно, Столыпину сразу же повезло на его новом посту. Разгорелся конфликт между правительст­вом и Думой, и в этом конфликте Столыпин сумел вы годно отличиться на фоне других министров.

Министры не любили ходить в Думу. Они привыкли к чинным заседаниям в Государственном совете и Се­нате, где сияли золотом мундиры и ордена. В Думе все было иначе: здесь хаотически смешивались сюртуки, пиджаки, рабочие косоворотки, крестьянские рубахи, священнические рясы, в зале было шумно, с мест раз давались выкрики, а когда на трибуне появлялся кто- то из особо одиозных членов правительства, начинался невообразимый гвалт — это теперь называлось новомодным словом «обструкция». С точки зрения минист­ров, Дума представляла из себя безобразное зрелище. «Если первые дни кадеты, имевшие в Думе значитель­ное число голосов, ...и сумели придать собраниям некоторое благообразие, а торжественный Муромцев даже и напыщенность. — писал Крыжановскнй. — то этот тон быстро поблек после первых же успехов Аладьина, Онипки и их товарищей, явно показавших, что элементы правового строя тонут в Думе и революционных и анархических». Из всех министров не терялся в Думе только Столыпин, за два года в Саратовской губернии познавший, что такое стихия вышедшего из повиновения многотысячного крестьянского схода. Выступая в Думе. Столыпин говорил твердо и корректно, хладнокровно отвечай на выпады. Это не очень нравилось Думе, зато нравилось царю, которого раздражала беспомощность его министров.

При посредничестве Крыжановского Столыпин завя­зал негласные контакты с председателем Думы С. А . Муромцевым. Состоялась встреча Столыпина с лидером кадетов П. Н. Милюковым. В либеральных кругах соз­далось впечатление, что Столыпин благосклонно отно­сится к такому варианту, который предусматривал соз­дание думского министерства с сохранением за Столыпиным его портфеля. Очень трудно провести ту черту, до которой эти переговоры велись с исследовательской полью, а после стали прикрытием подготовки к роспуску Думы. В конце концов Столыпин обнаружил то же самое несколько наивное и неуклюжее коварство, как и и балашовском инциденте. Однажды и пятницу вечером (дело было уже в июле) он позвонил Муромце ну и сказал, что в понедельник он выступит в Думе. А в воскресенье Дума была распущена.

В это же время еще более интенсивные переговоры велись с правым дворянством. В мае 1906 г. собрался первый съезд уполномоченных дворянских обществ. Он был созван при содействии правительства, представите­ли которого (В. И. Гурко, А. И. Лыкошин) участвовали в заседаниях. С докладом по аграрному вопросу выступил чиновник МВД Д. И. Пестржецкий. Он резко критиковал популярные в Думе предложения о принуди­тельном отчуждении частновладельческих земель. Отдельные случаи крестьянского малоземелья, говорилось в докладе, могут быть ликвидированы путем покупки земли через Крестьянский банк или переселения ни ок­раины. Необходимо принять меры, подчеркивалось да­лее, к улучшению крестьянского землепользования, включая переход от общинной к личной собственности, расселение крупных деревень, создание хуторов. «Сле­дует отрешиться от мысли, — говорилось в докладе, — что когда наступит время к переходу к иной, более культурной системе хозяйства, то крестьяне перейдут к ней по собственной инициативе. Во всем мире переход крестьян к улучшенным системам хозяйства происходил, при сильном давлении сверху». Подобные мысли Сто­лыпин высказывал еще в Гродно.

Настроение прибывших на съезд дворян не было единодушным. Некоторые из них были настолько напу­ганы революцией, что считали необходимым сделать уступки в земельном вопросе. Но большинство было ка­тегорически против того, чтобы «делать подарки и при­носить жертвы». Немало резких слов было сказано о крестьянской общине «Уничтожение общины было бы благодетельным шагом для крестьянства», — говорил К. Н. Гримм. Нападки на общину в какой-то мере были лишь тактическим приемом правого дворянства, отри­цая крестьянское малоземелье, помещики стремились все беды свалить на общину. Вместе с тем о период революции община сильно досадила помещикам кре­стьяне шли громить помещичьи усадьбы «всем миром», имея в общине готовую организацию для борьбы. Да­же в мирное время помещик чувствовал себя увереннее, когда имел дело с отдельными крестьянами, а не со всем обществом.

Вопрос о хуторах и отрубах не вызвал больших прений. Сами по себе хутора и отруба мало интересо­вали дворянских представителей Главные их заботы сводились к тому, чтобы «закрыть» вопрос о крестьян­ском малоземелье и избавиться от общины. Правитель­ство предложило раздробить ее при помощи хуторов и отрубов, и дворянство охотно согласилось. На съезде был избран постоянно действующи Со­вет объединенного дворянства. Во время частных переговоров со Столыпиным он обещал поддержку правительства на следующих условиях 1) роспуск Думы; 2) введение «скорорешительных судов»; 3) прекраще­ние переговоров с буржуазно-либеральными деятелями о вхождении их в правительство; 4) изменение избирательного закона. I Дума была распущена 8 июля 1906 г. Соглашение правительства с представителями помест­ного дворянства постепенно исполнялось, и налицо была определенная консолидация контрреволюционных сил, чему немало содействовал министр внутренних дел.

Это было замечено в верхах, где Трепов продолжал свои комбинации. Роспуск Думы был новым вызовом общественному мнению. Чтобы еще раз сбить его с толку, потребовалась замена крайне непопулярного Го­ремыкина на какую-нибудь не столь одиозную фигуру. Председателем Совета министров стал Столыпин, со­хранивший за собой пост министра внутренних дел. Вполне возможно, что дальнейшие замыслы дворцового коменданта предусматривали размен фигуры Столыпи­на. Но в сентябре Д. Ф. Трепов умер.

Новый премьер не имел свободы выбора при форми­ровании кабинета. Из прежнего состава правительства он удалил лишь таких реакционеров, как А. С. Стишкинский и князь А. А. Ширинский-Шихматов, в основном же правительство осталось горемыкинским. Не все его члены были единомышленниками Столыпина. Министр финансов В. Н. Коковцов, опытный государственный деятель и второе по значению лицо о кабинете, не скры­вал скептического отношения к аграрным начинаниям Столыпина и жалел на них денег.

В оппозиции иногда оказывался и главноуправля­ющий землеустройством и земледелием князь Б. А. Васильчиков. Министр юстиции И. Г. Щегловитов обычно поддерживал Столыпина, но лишь компрометировал его начинания, поскольку был непопулярной личностью (он выступал за ликвидацию принципа несменяемости су­дей и за их полное подчинение Министерству юстиции, при нем наметилось сближение органов юстиции и по­лиции). Пост обер-прокурора Синода, оставленный Ширинскнм-Шихматовым, долго был вакантным. Столыпин хотел назначить сюда своего родственника А. Д .Обо­ленского, но князь был личным другом Витте, и царь отверг эту кандидатуру. Тогда министр иностранных дел А. П. Извольский предложил своего брата, и И. П. Извольский, прежде никогда не касавшийся церковного управления, получил это назначение. Так, по-родственному, решались в России многие дела.

Драматические события середины 1906 г. показали, что правительство по-прежнему на первый план ставит борьбу с революционным движением. 12 августа 1906 г. к министерской даче на Аптекарском острове подкати­ло ландо с двумя жандармскими офицерами и одним человеком в штатском. Опытный швейцар сразу заме­тил у офицеров несоответствие в форме. Вызвали подо­зрение и портфели, которые бережно держали все трое. Однако швейцару не удалось их остановить. Вбежав в переднюю, они натолкнулись на генерала, ведавшего охраной. Тогда они швырнули портфели, и взрывом мгновенно разметало дачу. В приемной министра в это время собралось много посетителей, поэтому число жертв оказалось очень боль­шим. Убито было 27 человек, в том числе три террори­ста (Э. Забельшанский. И. М. Тупунков и Н. И. Ива­нов), принадлежавшие к одной из максималистских групп, отколовшихся от партии эсеров. Среди раненых оказались трехлетний сын Столыпина и 14-летнни дочь. Сын вскоре поправился, у дочери же были раздробле­ны ноги, и она года два не могла ходить. Единственной комнатой, которая не пострадала, был кабинет Столы­пина, где он в момент взрыва и находился.

Покушение еще более укрепило престиж Столыпина в правящих кругах. По предложению царя он переехал вместе с семьей в Зимний дворец, охранявшийся более надежно. Сам Столыпин очень изменился. Когда ему говорили, что раньше он вроде бы рассуждал иначе, он отвечал: «Да, это было до бомбы Аптекарского ост­рова, а теперь я стал другим человеком».

19 августа 1906 г. в чрезвычайном порядке, по 87-й статье Основных законов, был принят указ о военно- полевых судах. Согласно указу, рассмотрению этих судов, состоявших из строевых офицеров, подлежали та­кие дела, когда совершение «преступного деяния» являлось «настолько очевидным», что не представлялось на­добности в его расследовании.

Судопроизводство долж­но было завершиться в пределах 48 часов, а приговор по распоряжению командующего округом исполнялся в 24 часа.

Широкомасштабное применение этого закона нача­лось сразу же после его опубликования. Правда, иногда царская «скорострельная юстиция» давала осечку. Командующий войсками Казанского военного округа ге­нерал И. А. Карасс не утвердил ни одного смертного приговора. Он говорил, что не хочет на старости лет пятнать себя кровью. Другие генералы смотрели на дело гораздо проще. Командующий войсками Одесскою военного округа генерал А. В. Каульбарс однажды под­писал смертный приговор двум юношам, которые даже не были на том месте, где было совершено то, за что их судили. Потом нашли настоящих виновников — и то­же расстреляли. А. С. Изгоев, один из первых биогра­фов Столыпина, писал, что в его времена «ценность человеческой жизни, никогда в России высоко не стоявшая, упала еще значительно ниже».

Официальных сведений о числе жертв военно-полевых судов нет. По подсчетам исследователей, за восемь месяцев (с августа 1906 г. по апрель 1907 г. ) они вы­несли смертные приговоры 1102 человекам. Согласно закону, указы, принятые по 87-й статье, должны были вноситься и Думу не позднее двух месяцев после ее созыва. II Дума собралась 20 февраля 1907 г. Правитель­ство понимало, что она отклонит указ о военно-полевых судах едва ли не в тот же день, когда он будет внесен. Поэтому указ не был внесен и автоматически потерял силу 20 апреля 1907 г. Казни, однако, не прекратились, поскольку продолжали действовать военно-окружные суды.

В ноябре 1907 г. тверской земец и член кадетской партии Ф. И. Родичев, выступая в Думе, употребил вы­ражение «столыпинские галстуки». Родичев был темпераментным оратором, и эти два слова вылетели у не­го наверное, неожиданно для него самого. Но Столыпин, уязвленный до глубины души, немедленно послал к нему секундантов. Это был беспрецедентный для гла­вы правительства шаг. Кадеты, не желавшие большого скандала, заставили Родичева извиниться перед Сто­лыпиным. Но выражение «столыпинские галстуки» по­пало в газеты, стало передаваться из уст в уста и прочно пошло в историю.

Большинство мемуаристов и историков не считают Столыпина «генератором идей». Но мы помним, что он имел достаточно твердые взгляды относительно общи­ны, хуторов-отрубов и способов их насаждения. Это со­ставляло стержень его аграрной программы. Кроме то­го, Столыпин был сторонником серьезных мер по рас­пространению начального образования. Оказавшись во главе правительства, он затребовал из всех ведомств те первоочередные проекты, которые, действительно, давно были уже разработаны, но лежали бел движения вследствие бюрократическом привычки откладывать лю­бое крупное дело. В итоге Столыпину удалось соста­вить более или менее целостную программу умеренных преобразований. Реформистская деятельность правительства, заглохшая после отставки Витте, вновь ожи­вилась. В отличие от Дурново и Горемыкина Столыпин стремился не только подавить революцию при помощи репрессий, но и сиять ее с повестки дня путем реформ, имевших целью в угодном для правительства и правящих кругов духе разрешить основные вопросы, постав­ленные революцией.

24 августа 1906 г правительство опубликовало декларацию, в которой пыталось оправдать спою политику массовых репрессий и возвещало о намерении провести важные социальнополитические реформы. Подробнее преобразовательная программа была изложена Столы­пиным во 2 Думе 6 марта 1907 г. Некоторые мероприя­тия правительство начало проводить, не дожидаясь со­зыва Думы. 27 августа 1906 г. по 87-и статье был при­нят указ о передаче Крестьянскому банку для прода­жи крестьянам части казенных земель. 5 октября последовал указ об отмене некоторых ограничений в пра­вах крестьян. Этим указом были окончательно отмене­ны подушная подать и круговая порука, сняты некото­рые ограничения свободы передвижения крестьян, из­брания ими места жительства, отменен закон против се­мейных разделов, сделана попытка уменьшить произвол земских начальников и уездных властей, расширены права крестьян но земских выборах.

Указ 17 октября 1906 г конкретизировал принятый по инициативе Витте указ 17 апреля 1905 г. о веротерпимости. В новом указе были определены права и обя­занности старообрядческих и сектантских общин. Пред­ставители официальной церкви так и не простили Сто­лыпину того, что старообрялцы получили определенный устав, а положение о православном приходе застряло в канцеляриях.

9 ноября 1906 г. был издан указ, имевший скром­ное название «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладении и Землепользования». В дальнейшем, дополненный и переработанный в III Думе, он стал дейст­вовать как закон 14 июня 1910 г. 29 мая 1911 г. был принят закон «О землеустройстве». Эти три акта со­ставили юридическую основу серии мероприятий, известных под названием «столыпинская аграрная рефор­ма».

Взгляды на нее советских и зарубежных историков сильно различаются. Правительство Столыпина, писал С. М. Дубровский, сделало ставку на «крепкого хозяи­на» и, разрешив куплю-продажу надельной земли, «способствовало тому, чтобы эта земля перешла к крепким и сильным крестьянам».

Политика Столыпина, утверждал американский исто­рик Дж. Токмаков, была направлена на «дальнейший подрыв глубоко укоренившихся феодальных уз и про­буждение инстинкта частной собственности, который в конце концов должен был создать буржуазное общест­во мелких фермеров. Это новое сельское общество ста­ло бы основой реформированного государства, о созда­нии которого думал Столыпин».

При всем различии этих оценок в них есть и сход­ство. Обе исходят из предположения, что первоочередной целью Столыпина было создание слоя фермеров. Наши историки считают, что этот слой должен был формироваться на основе кулацких хозяйств, запад­ные — на основе всего крестьянства. Несомненно, «ку­сочек истины» есть и в тех, и в других рассуждениях. Ведь и легенды всегда основываются на чем-то реаль­ном. Но если мы условились рассматривать жизнь и деятельность Столыпина «без легенд», то надо отказаться и от этих легенд.

Мы помним устойчивую, даже наследственную не­приязнь Столыпина к крестьянской общине. Помним и тот наказ, который был дан ему дворянским съездом и с которым он не мог не считаться. «Уничтожьте общину!» — призывали дворяне. И Столыпин, всецело разделяя этот призыв, разрушение общины сделал перво­очередной задачей своей реформы. Предполагалось, что первый ее этап, чересполосное укрепление наделов от­дельными домохозяевами, нарушит единство крестьян­ского мира. Крестьяне, имеющие земельные излишки против нормы, должны были заспешить с укреплением своих наделов и образовать группу, на которую прави­тельство рассчитывало опереться. Столыпин говорил, что таким способом он хочет «вбить клин» в общину. После этого предполагалось приступить ко второму этапу — разбивке всего деревенского надела на отруба или ху­тора. Последние считались идеальной формой землевладения, ибо крестьянам, рассредоточенным по хуторам, очень трудно было бы поднимать мятежи. «Совместная жизнь крестьян в деревнях облегчала работу революционерам». — писала М. П. Бок, явно со слов своего отца. Этот полицейский подтекст реформы нельзя упу­скать из виду.

Что же должно было появиться на месте разрушен­ной общины? Узкий слой сельских капиталистов, как полагают советские историки, или широкие массы про­цветающих фермеров, как считало старшее поколение западных историков? Увы, первое не предполагалось, а второе не получилось. Не получилось вследствие сохранения помещичьих латифундий. Переселение в Си­бирь и продажа земель через Крестьянский банк не решали проблему крестьянского малоземелья. Сосредото­чения же земли в руках кулаков не хотело само правительство, ибо в результате этого должна была разорить­ся масса крестьян. Не имея средств пропитания в дерев­не, они хлынули бы в город. Промышленность, до 1910 г. находившаяся в депрессии, не смогла бы справиться с наплывом рабочей силы в таких масштабах. Массы без­домных и безработных людей грозили новыми социаль­ными потрясениями. Поэтому правительство поспешило сделать дополнение к своему указу, воспретив в преде­лах одного уезда сосредоточивать в одних руках более шести высших душевых наделов, определенных по ре­форме 1861 г. По разным губерниям это составляло от 12 до 18 десятин. Установленный для «крепких хозяев» потолок был весьма низким.

Для доказательства того, что указ 9 ноября 1906 г. был издан с целью возвысить и укрепить немногочисленную деревенскую верхушку, часто используется речь Столыпина в Думе, где он говорил о том, что прави­тельство сделало «ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных». Эти слова обычно вырываются из контекста речи и подаются вне связи с теми обстоятель­ствами, при которых они были сказаны.

5 декабря 1908 г., когда была произнесена эта речь, III Дума уже приняла законопроект в первом чтении. Шло постатейное обсуждение, и возник вопрос, призна­вать ли укрепляемые участки личной или семейной собственностью. Настроение думы заколебалось под воздействием многочисленных известим о том, что некоторые домохозяева пропивают укрепленные наделы и пускают по миру свои семейства. Но создание семейной собственности вместо общинной не устраивало Столыпина. Ибо большая семья напоминала ему общину. На месте разрушенной общины, полагал он, должен быть мелкий собственник. Видя угрозу одному из основных положений своей реформы, Столыпин решил вмешаться в прения.

Пропивание наделов, доказывал он в своей речи, —это исключительное явление, удел «слабых». «Нельзя создавать общий закон ради исключительного уродливого явления, — подчеркивал Столыпин, — нельзя убивать этим кредитоспособность крестьянина, нельзя лишать его веры в свои силы, надежд на лучшее будущее, нельзя ставить преграды обогащению сильного для того, чтобы слабые разделили с ним его нищету. (Когда говорились эти слова, правительство уже само запроектировало такие «преграды», в виде правила о шести наделах, но Столыпин, видимо, считал главными препятствием общину и семейную собственность.) Для борьбы с уродливыми явлениями, продолжал Столыпии, надо создавать специальные законы, устанавливать опеку за расточительность, но при выработке общих законодательных мер надо «иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых». Заканчивая эту мысль, он выразил уверенность, что «таких сильных людей в России большинство».

Из всех этих обстоятельств отнюдь не вытекает, что «разумными и сильными» Столыпин считал лишь богатых крестьян, а «пьяными и слабыми» — всех остальных. Любители выпить есть среды всех социальных слоев, и именно этих людей клеймил в своей речи премьер-трезвенник. Крепкий работящий собственник, по замыслу Стодыпина, должен был формироваться на основе широких слоен зажиточного и среднего крестьянства. Считалось, что дух предприимчивости, освобожденный от стеснения со стороны общины и семьи, в короткое время способен преобразить даже весьма хилое хозяйство середняка. Каждый должен стать «кузнецом своего счастья». (слова Столыпина из той же речи), и каждый такой «кузнец» мог рассчитывать лишь на крепость своих рук и рук своих ближних, ибо сколько нибудь значительной помощи со стороны на переустройство хозяйства не предполагалось (финансовое обеспечение реформы было ее слабым местом). Ставка делалась почты исключительно на «дух предприимчивости», что показывает, что и Столыпин, при всей своей практичности, волей или неволен бывал идеалистом.

История шутит с идеалистами невеселые шутки, и в реальной жизни из общины выходила в основном беднота, а также городские жители, вспомнившие, что в давно покинутой деревне у них есть надел, который теперь можно продать. Огромное количество земель чересполосного укрепления шло в продажу. В 1914 г., например, было продано 60% площади укрепленных в этом году земель. Покупателем земли иногда оказывалось крестьянское общество, и тогда оно возвращалась и мирской котел. Чаще же покупали землю зажиточные крестьяне, которые, кстати говоря, сами не всегда спешили с выходом из общины. Покупали и другие крестьяне-общинники. В руках одного и того же хозяина оказывались земли укрепленные и общественные. Не выходя из общины, он в то же время имел и укрепленные участки. Свидетель и участник всей этой перетряски еще мог помнить, где какие у него полосы. Но уже во втором поколении должна была начаться такая путаница, в котором не в силах был бы разобраться ни один суд. Нечто подобное, впрочем, однажды уже имело место. Досрочно выкупленные наделы (по реформе 1861 г.) одно время сильно нарушали единообразие землепользования в общине. Но потом они стали постепенно подравниваться. Поскольку столыпинская реформа не разрешила аграрного вопроса и земельное утеснение продолжало возрастать, неизбежна была новая волна переделов, которая должна быта смести очень многое из наследия Столыпина. И действительно, земельные переделы, в разгар реформы почти заглохшие, с 1912 г. снова пошли по восходящей.

Следует отрешиться от того наивного представлении, будто на хутора и отруба выходили «крепкие мужики», желавшие завести отдельное от общины хозяйство. Землеустроительные комиссии предпочитала не возиться с отдельными домохозяевами, а разбивали на хутора или отруба все селение. Чтобы добиться от крестьян согласия на такую разбивку, власти, стучалось, прибегали к самым бесцеремонным мерам давления. Действительно крепкий хозяин мог долго ожидать, пока в соседней де­ревне выгонят на отруба всех бедняков.

Крестьянин сопротивлялся переходу на хутора и от­руба не по темноте своей и невежеству, как считали власти, а исходя из здравых жизненных соображений. Крестьянское земледелие очень зависело от капризов пого­ды. Имея полосы в разных частях общественного на­дела, крестьянин обеспечивал себе ежегодный средний урожай: в засушливый год выручали полосы в низинах, в дождливый — на взгорках. Получив надел в одном отрубе, крестьянин оказывался во власти стихии. Он разорялся в первый же засушливый год, если его от­руб был на высоком месте. Следующий год был дожд­ливым, и очередь разоряться приходила соседу, оказав­шемуся в низине. Только большой отруб, расположен­ный в разных рельефах, мог гарантировать ежегодный средний урожай.

Вообще во всей этой затее с хуторами и отрубами бы­ло много надуманного, доктринерского. Сами по себе хутора и отруба не обеспечивали подъем крестьянской агрикультуры, и преимущества их перед чересполосной системой хозяйства, по существу, не доказаны. «Нигде в мире не наблюдалось такого практического опыта, — пишет американский историк Дж. Ейни, — который бы показал, что соединенные в одно целое поля принесли с собой агрикультурный прогресс, и некоторые совре­менные исследователи крестьянской агрикультуры фактически отрицают подобную причинно-следственную связь.. С 40-х годов XX в. в Западной Европе прилагались мощные усилия к объединению владений, но си­стема открытых полей до сих пор широко распростра­нена среди некоторых наиболее продуктивных хо­зяйств». (Современные западные историки довольно сдержанно оце­нивают столыпинскую аграрную реформу. Наши отечественные пуб­лицисты, шумно ее расхваливающие, повторяют концепции, кото­рые господствовали в западной историографии два-три десятилетия тому назад.)

Между тем хутора и отруба рассматривались как единственное универсальное средство, способное под­нять крестьянскую агрикультуру от Польши до Даль­него Востока, «от финских хладных скал до пламенной Тавриды». При этом подавлялись альтернативные спо­собы поднятия агрикультуры, выдвинутые самой жизнью. Фактический запрет земельных переделов приостановил начавшийся с конца XIX в переход сельских обществ от устаревшей трехпольной системы к много­польным севооборотам. Задерживались и переходы на «широкие полосы», при помощи которых крестьяне бо­ролись с чрезмерной чересполосицей и мелкополосицей.

Абстрактность замысла столыпинской аграрной ре­формы в значительной мере объяснялась тем, что ее сочиняли люди, неважно знавшие русскую деревню. За два года пребывания в Саратове Столыпин, конечно, не мог узнать ее достаточно глубоко. Ближайшим его сподвижником в проведении реформы был А. В. Кривошеин, в 1908 г. ставший главноуправляющим землеустрой­ством и земледелием. Карьеру он начинал юрисконсуль­том Донецкой железной дороги, затем перешел в Пе­реселенческое управление и стал петербургским чинов­ником. «Он был талантлив, энергичен, чрезвычайно им­пульсивен и обладал счастливой способностью улавли­вать, в какую сторону дует ветер», — вспоминал о нем А. А. Кофод, служивший под его началом Витте, счи­тавший Кривошеина «величайшим карьеристом», отме­чал, что в 1905 г. он был еще сторонником общины, но после крутого поворота правительственной политики резко изменил свои взгляды. Главным правительствен­ным теоретиком по землеустройству был датчанин А. А. Кофод. В Россию он приехал в возрасте 22 лет, ни сло­ва не зная по-русски, и затем долго жил в небольшой датской колонии в Псковской губернии.

Несмотря на все старания правительства, хутора приживались только в некоторых западных губерниях, включая Псковскую и Смоленскую. Отруба, как оказа­лось, подходили лишь для губерний Северного Причерноморья, Северного Кавказа и степного Заволжья. Отсутствие сильных общинных традиций здесь сочеталось с высоким уровнем развития аграрного капитализма, исключительным плодородием почвы, ее однородностью на очень больших пространствах и весьма низким уров­нем агрикультуры. Только при таких условиях переход на отруба происходил более или менее безболезненно и быстро приносил пользу.

Итоги столыпинской аграрной реформы выражают­ся в следующих цифрах. К 1 января 1916 г. из общины в чересполосное укрепление вышло 2 млн. домохозяев. Им принадлежало 14.1 млн. дес. земли. 469 тыс. домохозяев, живших в безпередельных общинах, получили удостоверительные акты на 2,8 мил. десятин 1,3 млн. домохозяев перешли к хуторскому и отрубному владению (12,7 млн. дес.). Эти шифры нельзя механически складывать, поскольку некоторые домохозяева, укрепив наделы и личную собственность, выходили потом на хутора и отруба, а другие шли на хутора и отруба сразу, без промежуточной стадии. По приблизительным подсчетам, всего из общины вышло около 3 мил. домохозяев, что составляет примерно третью часть от общей их численности в тех губерниях, где проводилась реформа. Впрочем, как уже говорилось, некоторые из выделенцев фактически давно уже забросили земледелие. Выходили из общины и переселенцы, отправлявшиеся в Сибирь. Таковых было около 16% от общего числа домохозяев, вышедших из общины. Из общинного оборота было изъято 22% земель. Около половины их пошло на продажу. Какая-то их часть вернулась и общинный котел. В конечном итоге властям не удалось ни разрушить общину, ни создать устойчивый и достаточно массовый слой крестьян собственников. Так что можно говорить об общей неудаче столыпинской аграрной реформы.

Вместе с тем известно, что после окончания революции 1905-1907 гг. и до начала первой мировой войны положение в русской деревне заметно улучшилось. Однако нет никаких оснований связывать это улучшение с проведением аграрной реформы. Здесь действовали другие факторы. Во-первых, с 1907 г. были отменены выкупные платежи. Это было большим облегчением для крестьян. Во-вторых, наблюдался рост мировых цен на зерно. От этого, надо полагать. кое-что перепадало и простым крестьянам. В-третьих, за годы революции сократилось помещичье землевладение, а в связи с этим уменьшились и кабальные формы эксплуатации. Наконец, в-четвертых, за весь период был только одни неурожайный (1911) год, но зато подряд два годе (1912-1913) были очень хорошие урожаи. Что касается аграрной реформы, то это была настолько широкомасштабная реформа, потребовавшая столь значительной земельной перетряски, что она никак не могла сказаться положительным образом в первые же годы, даже если бы впоследствии имела успех. Кроме указанных выше реформ, правительство Столыпина намеревалось провести еще ряд преобразований, быть может, более полезных, чем аграрная реформа. Это касается прежде всего серии мероприятий по преобразованию местного управления. Действовавшая в России система местного управления основывалась на сословных началах. Сельское и волостное управление было сословно-крестьянским. А уездная администрация находилась в руках местных дворян. Получалось, что одно сословие накладывалось на другое, одно сословие руководило другим. Правительство намеревалось ввести безсословную систему управления. Сели раньше помещик был над мужиком, то Столыпин хотел усадить их рядом в волостном правлении. Такая реформа имела прогрессивное значение. В области рабочего законодательства намечалось провести меры по страхованию рабочих от несчастных случаев, по болезни, инвалидности и старости. Большое значение имел проект введении всеобщего начального образования.

Некоторые из этих законопроектов были внесены во 2 думу. По составу эта Дума была левее первой, но действовало осторожней. Тем пе менее правительство вскоре стало готовиться к ее роспуску. Главная причина состояла в том, что дума не хотела отказаться от требования частичного отчуждения помещичьей земли. Правительство же не шло в этом вопросе ни на какие реальные уступки. Выступая в Думе 10 мая 1907 г., Столыпин отверг и радикальный проект трудовиков, и компромиссный проект кадетов. Никакого компромисса с левыми партиями, полагал Столыпин, быть не может. Они - «противники государственности». «Им нужны великие потрясении, нам нужна великая Россия!» - эти надменные слова были брошены в зал представителем того самого режима, который совсем недавно безответственно ввязался в войну, бездарно ее проиграл и довел страну до «великих потрясений».

Конфликт между Думой и правительством отзывался эхом по всей стране. Глядя на Думу, крестьяне бойкотировали столыпинскую аграрную реформу. Ходил слух, будто тем, кто выйдет из общины, не будет прирезки земли от помещиков. В 1907 г. реформа шла очень плохо.

Разгон Думы был делом нетрудным, но опыт показывал, что новая Дума будет повторением разогнанной. Отсюда вставая вопрос, править ли без Думы или же менять избирательный закон так. чтобы обеспечить бла­гоприятный для правительства состав депутатов? На упразднении Думы настаивала лишь небольшая кучка крайних черносотенцев во главе с А. И. Дубровиным. Второе требование, мы помним, выдвинуло «Объединен­ное дворянство». Правительство признало целесообраз­ным идти по второму пути. Однако статья 87, созданная словно специально для Столыпина, на этот раз не могла помочь: в Основных законах содержалась оговорка, что изменение порядка выборов в Думу не может быть про­изведено без санкции Думы. После некоторых колеба­ний было решено пойти на прямое нарушение закона.

Во главе заговора стоял царь. Его мало интересова­ли хутора и отруба, но раздражала левая Дума. А. С. Изгоев считал, что Столыпин принял участие в этом де­ле едва ли не против своего желания. Однако никто из мемуаристов вроде бы не пишет, что Столыпин проти­вился государственному перевороту. Тем более что речь шла о судьбе реформы, которую он считал своим кров­ным делом и которой очень гордился. Ради этой рефор­мы он готов был пожертвовать какой угодно буквой закона.

Замысел состоял в том, чтобы одновременно с рос­пуском Думы обнародовать новый избирательный закон. Его выработка была делом непростым, и это задержива­ло роспуск. Группа чиновников во главе с С. Е. Крыжановским подготовила три схемы нового избиратель­ного закона. Одну из них составители в шутку назвали «бесстыжей», так как в ней слишком откровенно проявлялась основная тенденция — дать преимущество крупным землевладельцам. Именно на этой схеме оста­новился Совет министров. Когда Столыпин доложил об этом Николаю II, тот сказал: «Я тоже за бесстыжую». К моменту решающего конфликта с Думой новый из­бирательный закон был в основном уже готов.

Утром 1 июня 1907 г. председатель Думы Ф А. Го­ловни получил от Столыпина записку с просьбой пре­доставить ему слово в начале заседания и удалить из зала публику, И вот, как вспоминал Головин, «на три­буне появилась высокая и мрачная фигура Столыпина с бледным лицом, темною бородою и кроваво-красны­ми губами». Металлический голос премьера долетал до самых отдаленных уголков притихшего зала. Премьер требовал от Думы устранения из ее состава 55 социал-демократических депутатов, обвиняемых в заговоре против государства Дума ответила тем, что образовала специальную комиссию для разбора дела.

Простая логика требовала от правительства довести провокацию до конца, чтобы получить более весомый предлог для роспуска. Но царь совсем потерял терпение и личной записке Солыпину напомнил, что «пора треснуть». 3 нюня 1907 г. был издан манифест о роспуске Думы и об изменении Положения о выборах. Это событие вошло в историю под названием третье июньского государственного переворота.

 

П. А. СТОЛЫПИН И Л. Н. Толстой

 

В тесном круге высшего российского дворянства родственные узы и знакомства связывали подчас самых разных людей. Л. Н. Толстого, почти безвыездно жив­шего в Ясной Поляне, и П. А. Столыпина, находившего­ся на вершине власти, соединяла память об Аркадии Дмитриевиче Столыпине.

Л. Н. Толстой и А. Д. Столыпин подружились во время Крымской войны. В ночь с 10 на 11 марта 1853 г. они вместе участвовали в вылазке. Описание ее при­надлежащее перу А. Д. Столыпина. Толстой послал в журнал «Современник», где оно было опубликовано. Дружба продолжалась и позднее Аркадий Дмитриевич бывал в Ясной Поляне Лев Николаевич знал его сыно­вей. Постепенно, однако, произошло отдаление Арка­дий Дмитриевич, судя по воспоминаниям М. П. Бок, иронически относился к духовным исканиям своего дру­га, к его попыткам сблизиться с народом и приобщиться к крестьянскому труду. Разъединяло их и то, что, оказавшнсь в должности коменданта Кремлевского двор­ца, А. Д. Столыпин сблизился с придворными верхами. Толстой же все более выходил из того круга, к кото­рому принадлежал по рождению. В 1899 г. Толстой не был на похоронах своего старого друга, чем очень оби­дел его родственников. Было бы, однако, странно уви­деть Толстого рядом с московским генералгубернато­ром великим князем Сергеем Александровичем.

В течение ряда последующих лет Толстой, судя по всему, не поддерживал отношений со Столыпиными. Он не имел привычки систематически следить за политикой, но всегда читал газеты и, видимо, с большим опозданием узнал о назначении П. А. Столыпина на пост ми­нистра внутренних дел. К тому же Столыпин первое время мало обращал на себя внимания. Больше говорилиi о Д. Ф. Трепове. Судя по «Яснополянским записям» доктора Д. Маковицкого, в окружении Толстого только 10 июня 1906 года кто то упомянул о братьях Столыпиных - Петре (министре) и Александре (журналисте, сотруднике «Нового времени») «Их отец был человек прямой, мужественный»», — сказал Лев Николаевич. Потом взял газету и стал читать думскую речь Столыпина.

С этого времени Толстой стал интересоваться деятельностью П. А. Столыпина. 20 июля того же года Лев Николаевич сказал «Нынче читал газету, Столыпин по западному рецепту собирает либеральное министерство. Хочет в семь месяцев ввести либеральные реформы, что­бы будущей Думе не осталось иного, как поддержать правительство. За это время могли бы ввести единый налог. Удивляюсь, почему правительство не делает этот удачный ход».

«Единый налог» — это ключевой пункт в теории американского экономиста Генри Джорджа (1839— 1897). Толстой был горячим сторонником этой теории и многое сделал для пропаганды ее в России. Если имя Столыпина упоминалось в окружении Толстого, как правило, раз в несколько дней, то имя Генри Джорджи звучало несколько десятков раз в день. «Мне надоел Генри Джордж», — меланхолически заметила Софья Андреевна однажды во время обеда.

Приглядываясь к государственной деятельности Сто­лыпина и многое в ней не одобряя. Толстой решил, что этот молодой человек потому так много ломает дров, что не знает учения об «Едином налоге». Отсюда и родиась мысль познакомить его с учением Генри Джорд­жа. 13 июля 1907 г. Толстой пометил в записной книж­ке: «Вчера задумал написать Столыпину» 21 июля письмо было начато, а 26-го — закончено и подпи­сано.

«Причины тех революционных ужасов, которые про­исходят теперь в России, — писал Толстой. — имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая из них, это недовольство народа неправильным распределением зем­ли. Если революционеры всех партий имеют успех, то только потому, что они опираются на это доходящее до озлоблении недовольство народа». Это понимают, подчеркивалось в письме, и революционеры, и члены правительства, но ни те, ни другие для разрешения аграр­ного вопроса до сих пор не предложили ничего, кро­ме «величайших глупостей». «Все эти меры — от социалистического требовании отдачи всей земли народу до продажи через банки и отдачи крестьянам государственных земель, так же как переселения, — все это неосуществимые фантазии или паллиативы, имеющие тот не­достаток, что только усиливают раздражение народа, признанием существующей несправедливости и предложением мер не устраняющих ее».

Главную несправедливость современного ему обще­ства Толстой усматривал в существовании частной соб­ственности на землю. Он считал, что «как не может су­ществовать права одною человека владеть другим (раб­ство), так не может существовать права одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьянина, владеть землею как собственностью». «Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею». Наилучшим средством устранения существующей несправедливости, утверждал Толстой, является введение «Единого налога» по теории Генри Джорджа «Только начните это дело, — писал Толстой Столыпину, — и Вы увидите, как тотчас же примкнут к Вам все лучшие люди всех партий; с Вами же будет и стомиллионное крестьянство, которое те­перь враждебно Вам».

Письмо, написанное отнюдь не в обличительной ма­нере, а со всей возможной деликатностью, заканчива­лось предупреждением: «Да. любезный Петр Аркадьевич, хотите Вы этого или нет, Вы стоите на страшном распутьи: одна дорога, но которой Вы, к сожалению, идете, — дорога злых дел, дурной славы и, главное, греха; другая дорога — дорога благородного усилия, на­пряженного осмысленного труда, великого доброго де­ла для всего человечества, доброй славы и любви лю­ден. Неужели возможно колебание?»

К письму была приложена книга Г. Джорджа «Об­щественные задачи» и брошюра Толстого «Письмо кре­стьянину о земле». Кроме того, Толстой писал, что Сто­лыпин, если захочет подробнее узнать об учении Г. Джорджа, может побеседовать с С. Д .Николаевым, переводчиком и знатоком его работ.

Чтобы лучше понять Толстого, необходимо коротко сказать об учении Генри Джорджа Американский эко­номист и религиозный проповедник не был социалистом и противником капиталистического способа производства. Наоборот, он считал, что капитал и труд — союзники, имеющие общего врага — землевладельца. По­следний облагает данью все общество. И эта дань ста­новится все тяжелей. Землевладелец не обрабатывает землю сам, а сдает ее в аренду. По мере увеличения плотности населения растет арендная плата. В конце концов она достигает таких размеров, что оставляет зем­ледельцу только такие средства, которые необходимы для поддержания его существования. Земледелец не может ни вложить дополнительный капитал в арендуе­мую землю, ни произвести какие-либо другие улучшения в своем хозяйстве Конфискация земли у землевладель­ца и разделение ее поровну между всеми не решит про­блему, считал Г. Джордж. Из массы мелких землевла­дельцев вновь выделятся крупные, которые стянут зем­лю в свои руки и начнут грабить общество. Поэтому единственный выход — обложение земли налогом, рав­ным земельной ренте. Такая мера в конце концов сме­тет частное землевладение, передаст земельную ренту в руки государства, т. е. всего общества, и позволит от­менить все другие налоги.

В мире, наверно, нет совершенно безупречных соци­альных доктрин. Не была исключением н теория Г. Джорджа. Ее автор, по-видимому, недооценил всю опасность превращения государства в единственного землевладельца и передачи в его руки такого мощного орудия, как земельная рента. Весьма распространенной ошибкой было также отождествление государства и об­щества. Поэтому весьма странным выглядит то, что Толстой, принципиальный противник государства, вос­принял теорию «Единого налога».

Скорее всего, в этой теории Толстого подкупили три момента. Во-первых, своим острием она была направ­лена против крупного землевладения. Именно оно долж­но было в первую очередь пасть при введении «Едино­го налога». Мелкое землевладение долгое время могло оставаться таковым. Толстой, например, считал, что тео­рия Генри Джорджа нс противоречит передаче по наслсдству мелких участков. Во-вторых, большое значение дли Толстого имело то, что теория «Единого налога» не предусматривала принудительных конфискационных мер, которые неизбежно создавали бы обстановку наси­лия. В-третьих, учение Г. Джорджа, в критической своей части, довольно точно отображало обстановку в пореформенной России.

В 1861 г., когда помещики отняли у своих бывших крепостных лучшие земли, население России было до­вольно редким. Крепостное право не способствовало вы­сокой рождаемости. Но после его отмены в деревне произошел демографический взрыв. За 50 пореформен­ных лет население Европейской России почти удвоилось. Резко усилилось земельное утеснение. Крестьяне вы­нуждены были все в больших масштабах арендовать землю у помещиков. К концу века аренда составляла примерно четверть всей площади крестьянского землепользования. Непрерывно росла стоимость десятины арендуемой земли. С конца 80-х до конца 90-х годов XIX в. арендная плата увеличилась на 38%, а к 1912— 1914 it. — еще на 41%. Снижение непосильной аренд­ной платы было одним из главных требований кресть­ян в период первой русской революции.

В теории Г. Джорджа Толстого, по-видимому, при­влекало также и то, что введение «Единого налога» предполагало отмену косвенного налогообложения (на соль, спички, керосин), наиболее разорительного для народа, ликвидацию казенной винной монополии, кото­рая создавала заинтересованность государства в спаи­вании своих граждан. Наконец, должны были отпасть и чисто сословные привилегии дворянства в области налогообложения. Так, например, низшие органы адми­нистрации (сельское и волостное управление), к услугам которых прибегали люди всех сословий, содержались исключительно за счет крестьян. Только на содержание волостного управления крестьяне Европейской России ежегодно расходовали 28 млн. руб. Некоторые поме­щичьи латифундии экономически были настолько неэф­фективны, что не могли держаться без налоговых при­вилегий и государственных подачек, получаемых через Дворянский банк.

Правительство сознавало, что в области налогообло­жения сложилось ненормальное положение, и пыталось отчасти его исправить. Проект реформы волости, представленный в Думу за подписью Столыпина, предусмат­ривал распространение волостного обложении на все сословия, в том числе и на дворянство. Таким образом, в позициях Толстого и Столыпина существовали неко­торые точки соприкосновения. Но для того чтобы их обнаружить, нужно было внимательно изучить позиции друг друга.

Когда Толстой работал над письмом к П. А. Столы­пину, он получил слезное письмо жены одного из своих последователей, ветеринарного врача А. В. Юшко. В пе­риод революции саратовский ветеринар действовал не вполне в духе толстовства: он примкнул к революцион­ному Крестьянскому союзу, вследствие чего попал в тюрьму, и его семья осталась без средств существова­ния. Письмо к П. А. Столыпину было еще не окончено, а вопрос об Юшко не мог быть отложен. Поэтому Тол­стой послал короткую записку А. А. Столыпину с прось­бой похлопотать перед братом за арестованного.

Ответ Александра Столыпина пришел в конце авгу­ста 1907 г. Он извинялся за задержку («все эти дела вершатся так медленно») и сообщал, что относительно Юшко получена «благоприятная весть». К письму была приложена «записка для памяти» министра внутренних дел: «Юшко приказано из тюрьмы выпустить. Дальней­шее покажет дознание» Получив пакет от А. А. Столыпина. Толстой решил выяснить через него судьбу своего письма к его брату, которое он написал почти два месяца тому назад. «Врат ваш не отвечал мне, что мне было неприятно и вызва­ло по мне поднимающееся недружелюбное чувство, ко­торому я не даю и не дам хода, но мне это больно», — писал он А А. Столыпину 24 августа 1907 г. Конечно, говорилось далее в письме, председатель Совета мини­стров завален текущими делами и ему вовсе не хочется отвлекаться на дело, которое выглядит «фантастичным», но «ведь важно не то, чтобы удержать существующий порядок». «Это не только не важно, но это вредно, — подчеркивал Толстой, — а важно то, чтобы содейство­вать, служить законному, доброму, вечному движению человечества».

На этот раз ответ пришел очень быстро — 2 сентяб­ря. Передавая свой разговор с братом, А. А. Столыпин писал: «По существу дела об уничтожении собственно­сти на землю он говорил, как о совершенно невыполнимом перевороте, и это тем более естественно, что он теперь фанатически захвачен надеждою поставить Россию на путь благосостояния созданием и укреплением мелкой собственности, т. е. идеею, противоположною вашим мыслям». К письму была приложена записка П. А. Столыпина. «Милый Саша Если будешь отвечать Л. Н. Толстому, напиши, ему, пожалуйста, что я не не нежа, что и не хотел наскоро отвечать на его письмо, которое меня, конечно, заинтересовало и взволновало, и что я напишу ему, когда мне станет физически возможно сделать это продуманно».

П. А. Столыпин исполнил свое обещание 23 октября 1907 г. Ответ был немногословным. Сжато и выпукло Столыпин покатывал суть своих расхождений с Толстым.

«Природа вложила в человека некоторые врожденные инстинкты, как-то: чувство голода, половое чувство и т. п. и одно из самых сильных чувств этого порядка — чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находя­щуюся по временном пользовании, наравне со своею землею.

Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности, ведет ко многому дурному и, главное, к бедности.

А бедность, по мне, худшее их рабств.

Смешно говорить этим людям о свободе или о сво­бодах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минималь­ное довольство делает человека свободным.

А это достижимо только при свободном приложении груда к земле, т. е. при наличии права собственности на землю. Теперь я не вижу цели у нас в России сго­нять с земли более развитый элемент землевладель­цев и, наоборот, вижу несомненную необходимость облегчить крестьянину законную возможность приобрести нужный ему участок в полную собственность.

Впрочем, не мне Вас убеждать, но я теперь случай­но пытаюсь объяснить Вам, почему мне казалось даже бесполезным писать Вам о том, что Вы меня не убе­дили. Вы мне всегда казались великим человеком, я про себя скромного мнения. Меня вынесла на верх волна событий — вероятно, на одни миг! Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину... А Вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и, главное, греха. По­верьте, что, ощущая часто возможность близкой смер­ти, нельзя не задумываться над этими вопросами, и путь мой мне кажется прямым путем».

При всех литературно-публицистических достоинствах и искреннем тоне этого письма и нем присутствуют и очень спорные моменты. Прежде всего это касается попыток объяснить крестьянскую бедность только отсутствием права частной собственности на землю и тем самым вывести из-под удара «более развитый элемент землевладельцев», т. е. помещиков. Около трети всех российских крестьян жили в общинах, которые не пере­деляли землю. Землевладение таких крестьян фактиче­ски было частным. Однако нищета у этой одной трети была ничуть не меньше, чем у остальных двух третей. Ибо и у них было такое же малоземелье, являвшееся оборотной стороной многоземелья помещиков, которые подвергали их тем же самым полукрепостническим, ка­бальным формам эксплуатации («отработки», «исполь­щина», зимний наем и т. п.).

Более чем сомнительно прозвучал и тезис о том, что «смешно» говорить о свободах полуголодному челове­ку — сначала надо поднять его благосостояние. Весь исторический опыт, от Столыпина до наших дней, сви­детельствует о том, что в условиях автократических и тоталитарных режимов, как правило, не происходит значительного роста народного благосостояния, чаше всего — наоборот. Пользуясь отсутствием гражданских свобод, такие режимы начинают расходовать все более значительную часть национального дохода на свои соб­ственные нужды. Происходит разрастание бюрократиче­ского аппарата и военной машины.

И наконец, в-третьих, в письме не просматривает­ся стремление глубоко вникнуть в позицию Толстого и обнаружить те самые точки соприкосновения, которые помогли бы найти пути если не к соглашению, то к сближению. Правда, в том же письме Столыпин выра­зил готовность встретиться с С. Д. Николаевым и пере­смотреть дело еще одного арестованного, о котором хло­потал Толстой.

Письмо Столыпина было получено в Ясной Полине 28 октября. «Письмо скромное. Конец трогательный. У Льва Николаевича дрожал голос, когда его читал»,— записал Маковицкий. Поразмыслив над письмом, Тол­стой сказал, что Столыпин не имеет понятия об учении Генри Джорджа: «Генри Джордж — сторонник собст­венности. Он за обложение рентой земельной и за ос­вобождение от податей труда, улучшение земли, постро­ек ..». При разговоре присутствовал известный земский деятель и член Государственного совета Д. А. Олсуфь­ев. Толстой попросил его сказать Столыпину, что Ни­колаев охотно приедет к нему, и передал свою брошю­ру «Единственно возможное решение земельного вопро­са», отметив в ней некоторые места.

28 января 1908 г. Лев Николаевич написал ответное письмо Столыпину. «Вы пишете, что обладание собст­венностью есть прирожденное и неистребимое свойство человеческой натуры, — говорилось в письме. — Я со­вершенно согласен с этим, но... истинное законное право собственности есть только одно: право собственности на произведения своего труда. Владение же землей при уплате за нее налагаемого на нее налога не делает владение это менее прочным и твердым, чем владение по купчим. Скорее наоборот».

Толстой считал, что Столыпин совершил две глав­ные ошибки: начал насилием бороться с насилием, что привело только к разрастанию его масштабов, и при­ступил к проведению такой земельной политики, кото­рая имеет в виду не умиротворение, а «утверждение земельного насилия». Толстой был уверен, что разруше­ние общины и насаждение мелкой земельной собствен­ности не принесут мир в русскую деревню. Только такие меры, как признание земли «равной собствен­ностью всего народа» и установление единого для всех налога, могут «успокоить народ и сделать бессильными все усилия революционеров, опирающихся теперь на народ». «Смелому, честному, благородному человеку, каким я вас считаю, — писал Толстой, — свойственно не упорствовать в сделанной ошибке, а сознать ее и направить все силы на исправление ее последствии».

Вместе с тем Толстой понимал, что Столыпин не вполне свободен в своих действиях, что он не может изменить свою политику, не считаясь с мнением царя, его окружения, членов правительства. «Очень может быть, — отмечал Толстой, — как бы мягко к осторожно вы ни поступали, предлагая такую новую меру пра­вительству, оно не согласилось бы с вами и удалило бы вас от власти. Насколько я вас понимаю, вы не по­боялись бы этого, потому что и теперь делаете то, что делаете, не для того, чтобы быть у власти, а потому что считаете это справедливым, должным. Пускай 20 раз удалили бы вас, всячески оклеветали бы вас, все бы было лучше вашего теперешнего положения».

В двух заключительных фразах письма сквозило предчувствие того, что эта проповедь обречена на не­успех: «Еще раз прошу вас простить меня за то, что я мог сказать вам неприятного, и не трудиться отвечать мне, если вы не согласны со мной. Но, пожалуйста, не имейте против меня недоброго чувства».

При всей строгости опенок и требований, обращен­ных к Столыпину, письмо отличали теплота и задушев­ность общего тона. Плохо зная реального П. А. Столы­пина. Толстой представлял его себе в слегка идеали­зированном образе молодого Аркадия Дмитриевича. И у него не укладывалось в голове, как такой добрый, мужественный, благородный человек может воевать с собственным народом. Отречение от содеянного, рас­каяние н обращение к добру — этот путь многих лю­бимых своих литературных героев — Толстой предлагал и Столыпину, «вымышленному» Столыпину, «очищенно­му» от жестокости, упрямства, доктринерства и зарож­дающейся мании величия. Конечно, подлинный, «неочи­щенный» Столыпин не мог повернуть на этот путь, и Толстой отчасти понимал это даже тогда, когда писал письмо. Затем постепенно наступило полное прозрение. В конце 1908 г., вспомнив о своем письме Столыпину, Толстой однажды сказал, что с его стороны ребячест­вом было думать, что правительство согласится на пред­лагавшиеся им меры.

Столыпин не ответил на второе письмо Толстого и не нашел времени, чтобы принять Николаева. Ответом были правительственные репрессии, продолжавшиеся и после подавления революции. В деревнях производились массовые порки, аресты и высылки. Встречались села, где отсутствовало почти все взрослое мужское населе­ние, посаженное в тюрьмы или отправленное в ссылку. Несмотря на отмену военйо-полевых судов, продолжались смертные казни, творившиеся по приговорам воен­но-окружных судов. Проведение аграрной реформы сопровождалось мерами насилия. 15 мая 1910 г при подавлении крестьянских волнений в селе Волотове Лебе­дянского уезда Тамбовской губернии полиция исполь­зовала огнестрельное оружие. Выло убито шестеро кре­стьян.

В статье «Не могу молчать» Толстой дал самую рез­кую оценку действиям правительства. В 1909 г. он на чал писать новое письмо Столыпину, совсем другое по духу и тону. Первые фразы были написаны в стиле про поведи, но затем Толстой перешел к прямым обличе­ниям: «Не могу понять того ослепления, при котором вы можете продолжать вашу ужасную деятельность — деятельность, угрожающую вашему материальному бла­гу (потому что нас каждую минуту хотят и могут убить), губящую ваше доброе имя, потому что уже по теперешней вашей деятельности вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет исто­рия, имя ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи. Губит же, главное, ваша деятель­ность, что важнее всего, вашу душу». Горечь разочаро­вания усиливала праведный толстовский гнев. В тот же день, немного остыв. Толстой сказал, что ему непонят­но, «как можно серьезно обращаться к царю или Столыпину», - и бросил неоконченное письмо.

С тех пор Толстой редко говорил о Столыпине. В «Яснополянских записках» отмечено, что 12 марта 1910 г. в толстовской гостиной зашел разговор о главе правительства. Татьяна Львовна, дочь писателя, заме­тила, что «Столыпин влюблен в закон 9 ноября». — «Столыпин влюблен о виселицу, этот сукин сын». — резко ответил Лев Николаевич.

Отчуждение было полным и обоюдным. Дочь Сто­лыпина вспоминала, что отец, рассказывая о письмах Толстого, «лишь руками разводил, говоря, что отказы­вается понять, как человек, которому дана была про­зорливость Толстого, его знание души человеческой и глубокое понимание жизни, как мог этот гений лепе­тать детски беспомощные фразы этих якобы «политиче­ских» писем. Папа еще прибавлял, до чего ему тяжело не иметь возможности удовлетворить Льва Николаеви­ча, но исполнение его просьб всегда должно было по­вести, за собой неминуемое зло»|. Как видно, Столыпина раздражали просьбы Толстого об освобождении того или ного арестованного.

Они резко разошлись, хотя могли достичь большего понимания друг друга. В поиске встречных путей Толстой оказался снисходительнее, терпеливее и настойчи­вей. Со своей стороны Столыпин, как видно, не придал большого значения своим отношениям с Толстым. А между тем достичь взаимопонимания с Толстым означало достичь взаимопонимания и с крестьянством, чьи настроения чувствовал великий писатель и чьи интере­сы защищал.

 

ТРУДНЫЕ ГОДЫ СТОЛЫПИНА

 

III Дума, избранная по новому закону и собравшаяся 1 ноября 1907 г., разительно отличалась от двух пре­дыдущих. Трудовики, прежде задававшие тон, теперь были представлены крошечной фракцией в 14 человек. Сильно сократилось число социал-демократов, а также кадетов. Зато октябристы, поддержавшие военно-поле­вые суды и третьеиюньский переворот, составили самую значительную фракцию. Они блокировались с умерен­но-правыми и националистами, которые впоследствии объединились во фракцию националистов. Блок октя­бристов и националистов действовал до конца полномо­чий III Думы.

Существо политики Столыпина в этот период со­ставляло лавирование между интересами помещиков и самодержавия, с одной стороны, и задачами буржуаз­ного развитии страны (разумеется, как их понимал Сто­лыпин) — с другой. Эта политика получила название бонапартистской. Еще в Саратове, как мы помним, Сто­лыпин подкармливал и использовал в своих целях чер­носотенные формирования. Сложные и противоречивые отношения Столыпина с черносотенцами и третьеиюньcкий период еще недостаточно изучены. До третьеиюньского переворота Столыпин выражал свою политику в формуле «сначала успокоение, а затем реформы». После 3 нюня 1907 г. в революционном дви­жении наступило временное затишье. И Столыпин из­менил свою формулу. В одном из интервью в 1909 г он заявил: «Дайте государству 20 лет покоя внутрен­него н внешнего и вы не узнаете нынешней России». Это нс означало, что Столыпин отложил свои преобра­зования на 20 лет. Это говорило о том, что Столыпин понял, каких неимоверных усилий они требуют в усло­виях наступившего «покоя», но не осознал или не хотел признать, что он поступил опрометчиво, добившись по­давления революции ранее проведения всех основных реформ. Ирония истории выразилась в том. что в усло­виях «смуты» реформаторская деятельность Столыпина (как бы к ней ни относиться) была гораздо продуктив­нее, чем затем, во времена «покоя».

Окончание революции отнюдь не укрепило положе­ние премьера — скорее наоборот. Правящие верхи уви­дели, что непосредственная опасность миновала, и цен­ность Столыпина в их глазах заметно понизилась. Ни­колай II начал им тяготиться. Ему казалось, что Сто­лыпин узурпирует его власть. В 1909 г. в их отношениях произошел перелом. Правые Государственного совета извлекли из кучи законодательной вермишели проект штатов Морского генерального штаба и подняли скан­дал. доказывая, что Дума и Столыпин вторгаются в во­енную область, которая входит в исключительную компетенцию царя. Это звучало тем более убедительно, что одновременно протекал Боснийский кризис, в разрешении которого Столыпин принимал активное участие, стараясь не допустить войны. Между тем внешняя по­литика тоже входила в исключительную компетенцию царя. Столыпин был, видимо, не рад, что связался с морскими штатами, но отступать было поздно, и прави­тельство добилось прохождения их через Государствен­ный совет. Однако царь отказался подписать законопро­ект.

Примерно в это же время Столыпин переехал из Зимнего дворца на Фонтанку, и свою постоянную ре­зиденцию. «Мой авторитет подорван, — говорил он в частной беседе, — меня подержат, сколько будет на­добно для того, чтобы использовать мои силы, а затем выбросят за борт».

Примерно о те годы при дворе появился Г. Е. Рас­путин. Докладывая царю о его похождениях, Столыпин давал понять, что в обществе начинаются толки и пере­суды, а потому с Распутиным лучше расстаться. Ни­колай однажды на это ответил: «Я с вами согласен. Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распу­тиных, чем одна истерика императрицы».

Александра Федоровна в это время пыталась занять­ся благотворительностью. После нескольких разговоров с нею Столыпин пришел к выводу, что перед ним боль­ной человек. Нервное расстройство дополнилось неве­жеством. Императрица не имела ни малейшего представления об устройстве и порядке действия государст­венной машины. Ей казалось, что самодержавная власть царская осуществляется как бы волшебным способом повелели царь и царица - и вот уже исполнено. На­талкиваясь на неожиданные и непонятные препятствия, она сразу же раздражалась, считая своим врагом каждого. кто начинал почему-то медлить и на что-то ссы­латься. Во время кризиса в связи со штатами Морско­го штаба Александра Федоровна настаивала на отстав­ке Столыпина.

Положение Столыпина совсем пошатнулось, когда от него стало отходить поместное дворянство. Камнем преткновения в отношениях с дворянством явились про­екты местных реформ, ущемлявшие вековые дворянские привилегии в местном управлении. Помещики были не­довольны также и тем. что их земли предполагалось обложить налогом на содержание волостного управле­ния (прежде эти расходы ложились исключительно на крестьян). Критика столыпинских проектов, первое вре­мя осторожная, началась в 1907 г. Затем дворяне осме­лели и стали нарочито заострять свои высказывания, стараясь произвести впечатление на царя и его окру­жение. Так, в январе 1908 г. тульские дворяне, собрав­шись на чрезвычайное собрание, заявили, что прави­тельственные проекты «разрушают созданные историей учреждения и создают новые, схожие с учреждениями республиканской Франции, демократизируя весь мест­ный уклад и уничтожая сословность», что они могут «привести к крушению монархии». Столь же крикливо выступали многие делегаты на состоявшемся в марте того же года IV съезде объединенного дворянства. Пуб­личное поношение столыпинских проектов сопровожда­лось энергичными закулисными действиями. Дворян­ские представители посещали великосветские салоны, бывали при дворе, а некоторые являлись членами Госу­дарственного совета.

Стараясь договориться с дворянством, Столыпин за­держал представление в Думу некоторых проектов. Они были переданы в Совет по делам местного хозяйства, действовавший при МВД. По дворянские представители в Совете стали выдвигать такие поправки, которые фактически разрушали преобразования. Примерно в это же время в Государственном совете был изуродован старо обрядческий законопроект. Указ 17 октября 1906 г. о старообрядческих общинах продолжал действовать а прежнем виде лишь потому, что в Думе изуродованный проект положили в дальний ящик.

В теории конституционного устройства существова­ние верхних палат не признается обязательным. Там, где они существуют, их задачи в основном сводятся к сдерживанию слишком размашистой деятельности ниж­них палат, под влиянием момента способных прибегнуть к непродуманным действиям Но во избежание тупико­вой ситуации обычно предусматриваются те или иные механизмы, при помощи которых нижняя палата все же может разрешить вопрос. В начале 1906 г., когда соз­давалась новая редакция Основных законов Российской империи, правительство очень боялось законодательной Думы. Со страху верхнюю палату перегрузили соци­альным балластом (поместным дворянством и престаре­лой бюрократией). При этом, если Государственный совет начинал упорствовать, его не могли сдвинуть с места ни Дума, ни правительство Пожалуй, только царь мог призвать к порядку членов Государственного сове­та по назначению. По существу, в таком виде законодательная машина была неработоспособна. Но об этом не подозревали, пока правительство воевало с Думой. Когда же эта воина закончилась, встала проблема верхней палаты. Нормальным законодательным путем правительству Столыпина не удалось провести ни одно­го крупного преобразования. То, что удалось провести, вступало в действие в чрезвычайно-указном порядке. Даже закон 29 мая 1911 г. «О землеустройстве» в ос­новных своих частях действовал и ранее, в виде ведом­ственных инструкций.

В Государственном совете Столыпин мог твердо рассчитывать лишь на небольшую группу, состоявшую из близких ему людей и возглавлявшуюся А. Б. Нейгардтом. В просторечии эту группу называли «партией шуровьев». Другие правые и центристские группировки постепенно выходили из-под контроля. Среди открытых врагов ведущей фигурой был П. Н. Дурново.

Витте, главный изобретатель столь неудачной зако­нодательной машины, одно время был в неплохих отношениях со Столыпиным. Затем между ними произошел конфликт. Его ход обе стороны налагают по-разному, но суть не вызывает сомнений. В Одессе была улица Витте. Когда он был отставлен, городская дума реши­ла ее переименовать. Но Витте не хотел расставаться со «своей» улицей, по которой он любил гулять, бывая в Одессе. Столыпин, конечно, мог исполнить просьбу Витте и вмешаться в это дело. Но оно, несомненно, до­шло бы до царя, а его отношение к бывшему премьеру было резко враждебным. Решив, что своим вмешательством он не поможет Витте и лишь навредит себе, Сто­лыпин не стал ничего делать. В ответ Витте начал вре­дить Столыпину в Государственном совете, причем со знанием дела. Многие идеи были подброшены группе Дурново именно со стороны Витте. Учитывая настроения дворян и происки врагов, Сто­лыпин понимал, что наибольшее сопротивление в верх­ней палате встретит местная реформа. Поэтому, в це­лях создания прецедента, был задуман обходный ма­невр. В консервативных кругах в это время значительное распространение получили идеи национализма. Отдал им дань и Столыпин, добившийся ущемления автономии Финляндии. В духе этих идей был построен и законопроект о введении земства в губерниях Минской, Витеб­ской, Могилевской, Киевской, Волынской и Подольской. Крестьянство в этих губерниях было белорусским и ук­раинским, а среди помещиков преобладали поляки. Сто­лыпин заявил, что новое земство должно быть «нацио­нально-русским» (украинцы и белорусы официально причислялись к русским). С этой целью избирательные съезды и собрания были разделены на национальные курии, причем на долю поляков приходилось меньшее число гласных, чем на долю всех неполяков. Это означало, что крупные помещики в новом земстве окажут­ся в меньшинстве. Кроме того, в отличие от действу­ющих земских учреждений новое земство было бессо­словным. И наконец, во время обсуждения в Думе был вдвое понижен имущественный ценз. В итоге получился странный национально-либеральный мутант, на которо­го в Государственном совете с негодованием наброси­лись и либералы типа М. М. Ковалевского, и реакционе­ры из лагеря Дурново, и помещики — русские и поль­ские.

Сподвижник Дурново В. Ф. Трепов нашел возмож­ность переговорить с Николаем II и объявил, что царь не настаивает на этом законопроекте. Столыпин же ни­чего не знал о ведущейся против него интриге 4 марта 1911 г в его присутствии Государственный совет откло­нил статью о национальных куриях. Удар был нанесен в самое сердце законопроекта. Теперь оставалось вос­становить прежний ценз, и новое земство становилось таким же дворянским, как и старое. Очевидны расска­зывали. что Столыпин, услышав об итогах голосования, изменился в лине и на какое-то время замер.

Придя в себя, он, видимо, решил, что действовать надо немедленно, не дожидаясь, пока верхняя палата внесет поправку о повышении ценза. Иначе можно бы­ло прослыть в глазах царя «демократом». Сразу же после голосования в Государственном совете Столыпин подал в отставку.

Царь ответил неопределенно. Но у Столыпина на­шлись защитники среди великих князей. Особенно ак­тивно действовали братья Александр и Николай Михай­ловичи. Первый из них. адмирал, был в недружествен­ных отношениях с Витте. Второй, известный историк, выделялся среди великих князей образованностью и ин­теллигентностью Оба утверждали, что без Столыпина «произойдет развал».

Решающую роль сыграло энергичное вмешательство вдовствующей императрицы Марин Федоровны. Как и ее сын, она мало интересовалась хуторами и отрубами. Вместе с тем она обладала здравым смыслом и пре­красно зная своего сына, по-видимому, считала, что без твердой руки Столыпина ему не обойтись. 9 марта Сто­лыпина вызвали к Марии Федоровне. Входя в ее ка­бинет, он столкнулся с Николаем, который выходил. Император имел вид школьника, с которым только что провели педагогическое мероприятие. Не поздоровавшись, он быстро прошел мимо.

Императрица очень приветливо встретила Столыпи­на. Она уверила его. что ее сын оставил колебания, проявленные под воздействием Александры Федоровны, и твердо обещал просить его. Столыпина, взять отстав­ку обратно. В тот же день, очень поздно, Столыпин действительно получил от царя письмо с такой просьбой.

На следующий день Столыпин был на аудиенции у Николая, вообразив себя хозяином положения, он со­гласился взять отставку назад на весьма жестких ус­ловиях: Дурново и Трепов должны быть удалены из Государственного совета, обе законодательные палаты следует распустить на три дня, чтобы провести законопроект о западных земствах по 87-й статье. 1 января 1912 г по выбору Столыпина будут назначены 30 новых членов верхней палаты взамен неугодных Царь снова заколебался, но вечером подвергся новому нажиму со стороны матери, и соглашение состоялось. Некоторым членам Думы Столыпин показывал листок из блокнота, на котором рукой царя были записаны все поставленные ему условия. Возможно, это было записа­но просто для памяти, а потом вместе с другими бумагамн листок случайно оказался у Столыпина. Вряд ли он специально потребовал у Николая «долговую расписку». Тем не менее царь оказался и унизительном по­ложении Столыпин действовал в своей обычной манере. В 1906 г. когда он ввел военно-полевые суды, револю­ционное движение оказалось в шоке, от которого так и не оправилось. Теперь ему захотелось привести в та­кое же состояние своих противников справа. Однако, судя по тому, что Государственный совет накануне трех- дневного роспуска успел демонстративно отклонить за­конопроект, правые не растерялись и не собирались складывать оружие. Действия же Столыпина были од­нозначно истолкованы как шаг к личной диктатуре. Этого мало кто хотел (за исключением, пожалуй, особо преданной Столыпину думской фракции национали­стов).

Обе палаты были распущены с 12 по 15 марта, зако­нопроект был проведен по 87-й статье и думской редак­ции. Дурново и Трепов отправились отдыхать.

Но Столыпину не удалось переломить ход событий, ибо немедленно начались новые неприятности. Собрав­шись после роспуска, обе палаты сделали запроси о происшедшем инциденте Столыпину пришлось признать, что имел место «некоторый нажим на закон». Обе па­латы сочли объяснения неудовлетворительными.

Прения в обеих палатах показали, как остро стоит в стране вопрос о законности. Бесчинства властей, осо­бенно на местах, не очень уменьшились с введением представительного строя. Нельзя сказать, что Столыпин не боролся с этим злом. Ему удалось сместить и отдать под суд московского градоначальника А. А. Рейнбота. Он прилагал усилия к смещению известного своими беззаконнями одесского градоначальника И. Н. Толмачева (Это удалось сделать уже после смерти Столыпина.) Но то были выдающиеся в своем роде правители. Рязанский губернатор князь А Н Оболенский не был столь знаменит. Но и он доставлял Столыпину немало неприятностей. Посылая к нему ревизора, Столыпин го­ворил «Он сажает в тюрьму за вылитое на улицу в уездном городе ведро помой, засадил туда же каких-то девочек, дьяконских дочерей, и не хочет понять, что этим сыплет мне на голову горячие уголья». Вятский губер­натор князь С Д Горчаков в 1907 г. фактически вос­становил в губернии предварительную цензуру. Его пе­ревели в Калужскую губернию. Здесь он поручил ка­зенным землемерам несколько увеличить размеры своего имения за счет сопредельных земель. За достигну­тые успехи один из землемеров был представлен к на­граде. И Столыпин мало что мог сделать и с тем, и с другим: во-первых, таких, как они, было много, во-вто­рых. они были его родственниками, в-третьих, трудно было добиваться законности от подчиненных, когда сам премьер проделывал с законом столь рискованные опы­ты.

Общеизвестен свойственный Столыпину непотизм С. Д. Сазонов, посланник при папском дворе, стал ми­нистром иностранных дел потому, что был женат на сестре О. Б. Столыпиной. Б И Бок. младший офицер с императорской яхты, женившись на старшей дочери Столыпина, сразу же получил должность морского аген­та в Берлине. Потом он внезапно вышел в отставку, уехал в одно из ковенскнх имений Столыпина и был на­значен уездным предводителем дворянства. Очевидно, предполагалось, что он в ускоренном темпе пройдет по стопам своего тестя и станет его надежной опорой. Впрочем, Столыпин не был исключением. Вся правящая верхушка насквозь была переплетена родственными узами.

К числу застарелых «государственных болезней» от­носилась провокация. Система внутриполитического шпионажа создавалась в России десятилетиями и в кон­це концов приняло такие изощренные формы, что оказа­лась фактически вне контроля высших должностных лиц, превратившись в очень опасное орудие тех. кто не­посредственно держал в руках ее нити. В конце 1908 г. был разоблачен Е. Ф Азеф, длительное время руководивший боевой организацией эсеров. Во всей этой истории, ставшей вдруг достоян нем гласности, дли правительства самое неприятное было то. что отнюдь не все покушения, организованные Азефом, кончались прова­лом. Достаточно назвать убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича.

Отвечая на запрос в Думе, Столыпин произнес одну из самых ярких своих речей. Он говорил о трудном деле строительства новой России, о строительных лесах, ко­торые пока еще портят внешний вид возводимого зда­ния, и т. д. И вместе с тем, вопреки очевидным фактам, премьер утверждал, что Азеф — добросовестный агент полиции и слухи об его участии в убийствах высших должностных лиц не имеют оснований. В те времена Столыпин располагал очень большой властью. При же­лании ему возможно, удалось бы искоренить эту зара­зу. Тем более что окончание революции было подходя­щим для этого моментом. Искоренил бы — и сохранил себе жизнь. Но Столыпин, наоборот, открыто отстаивал существование этой системы.

Пребывание у власти быстро наложило на Столыпи­на свой отпечаток. Первое время по приезде в Петер­бург, в правительстве Горемыкина, Столыпин держался подчеркнуто скромно, даже робко. Прошло несколько лет, и о нем стали говорить, что он «принял генерали­ка», т. е. приобрел величественность и утратил доступ­ность.

Между тем, оправившись после потрясении, испы­танного в марте 1911 г., Николай 2 с особым удоволь­ствием стал причинять Столыпину мелкие обиды и до­сады. В мае царь отказался подписать принятый обеи­ми палатами законопроект об отмене ограничений, связанных с лишением или добровольным снятием духов­ного сана. Столыпин должен был примириться не толь­ко с этим, но и с одновременным назначением на пост синодального обер-прокурора В. К. Саблера, активного противника столыпинских вероисповедных реформ. Вновь поползли слухи о скорой отставке Столыпина и о гото­вящемся на него покушении. Стало подводить здоровье. Врачи обнаружили стенокардию («грудную жабу», как тогда говорили). «Не знаю, могу ли я долго про­жить», — говорил он своему младшему брату Александру.

После трехдневного роспуска законодательных па лат ухудшились отношения Столыпина с октябристами, еще более сузился круг его союзников. В июле 1911 г. он получил письмо от Л. А. Тихомирова, бывшего на­родовольца, перешедшего в правый лагерь и ставшего видным его идеологом. Правильно подметив неэффек­тивность существующего законодательного механизма, Тихомиров советовал путем нового государственного переворота низвести Думу и Государственный совет до положения законосовещательных органов. Столыпин на­ложил на письме резолюцию: «Все эти прекрасные тео­ретические рассуждения на практике оказались бы зло­стной провокацией и началом новой революции». Сто­лыпин не был подлинным конституционалистом, избегал слова «конституция». Отдавая предпочтение реформам социальным, «низовым», местным, он в глубине души, очевидно, сочувствовал «теоретическим рассуждениям» Тихомирова, но не считал возможным идти напролом. Ниже мы увидим, что Столыпин несколько иначе соби­рался наладить работу забарахлившей законодательной машины.

Известно, что в последний год своей жизни он со­ставлял проект обширных государственных преобразо­ваний. После смерти Столыпина все бумаги, связанные с проектом, бесследно исчезли. Долгое время последний столыпинский проект был окутан пеленой таинственно­сти. Эту завесу несколько приподняли вышедшие в 1956 г. воспоминания А. В. Зеньковского. утверждавше­го, что он помогал Столыпину в составлении проекта. Трудно, правда, судить, насколько достоверны записи Зеньковского.

Судя по ним, создавался действительно грандиозный проект. Намечалось создание семи новых министерств (труда, местных самоуправлений, национальностей, со­циального обеспечения, исповеданий, обследования и эксплуатации природных богатств и здравоохранения). В дальнейшем предусматривалась организация восьмо­го министерства — переселения. Некоторые из них соз­давались на базе существовавших структурных подразделении, другие не имели аналогов. Расходы, связанные с их созданием, по расчетам Столыпина, требовали уве­личения бюджета более чем в 3 раза. Соответственно предусматривался ряд мер, в том числе увеличение прямых налогов, введение налога с оборота, значитель­ное повышение акциза на спиртные напитки. Отрицательные последствия неизбежной при этом инфляции Столыпин намеревался отчасти погасить при помощи прогрессивного подоходного налога. В области местного управления намечалось понижение земского ценза при­мерно в 10 раз, с тем чтобы в земском управлении мог­ли принимать участие владельцы хуторов и рабочие, владеющие небольшой недвижимой собственностью.

Конечно, создание новых министерств не было само­целью, а имело в виду реальные потребности. И все же, несмотря на некоторые привлекательные черты, план Столыпина производит пугающее впечатление.

Предпо­лагалось опасное развертывание государственной маши­ны самодержавия. Столыпин, как показывает этот про­ект, непоколебимо верил в преобразующую силу бюро­кратии.

В разговорах с Зеньковским Столыпин допускал мысль, что в ближайшем будущем ему некоторое время придется пробыть не у власти. Однако он предполагал оформить свой проект в виде «всеподданнейшего до­клада» и представить его Николаю II и Марии Федоровне. Ознакомившись с ним, они, как думал Столы­пин, «создадут те условия», при которых он сможет вновь вернуться к власти. Подобный план может пока­заться наивным. Вспомним, однако, что Витте, человек еще более искушенный, до конца своих дней лелеял мечту о возвращении к власти.

Значительные препятствия своему проекту Столыпин ожидал со стороны Думы и Государственного совета. На этот случай тоже был составлен план: если пере­говоры с председателями фракций не дадут желаемых результатов, проекты будут проведены по 87-й статье по окончании срока полномочий III Думы и до созыва IV Думы. Столыпин, таким образом, собирался беско­нечно долго эксплуатировать эту злополучную статью. Нормальный порядок законодательства становился фак­тически заблокированным, а чрезвычайный — постоян­но действующим. Законодательные палаты превраща­лись в чисто декоративные учреждения, а самодержавие фактически восстанавливалось едва ли не во всем своем объеме. Это были опасные планы.

Летом 1911 г .Столыпин отдыхал в Колноберже и до­рабатывал свой проект. Россия нуждалась в преобразо­ваниях—это для него было несомненно. Но для преоб­разований нужен был мир. Между тем международная обстановка становилась все более тревожной. Своими размышлениями по проблемам войны и мира он поде­лился в письме А. П. Извольскому, послу в Париже, бывшему министру иностранных дел. «Нам необходим мир, — писал Столыпин. — война в следующем году, особенно в том случае, если ее цели будут непонятны народу, станет роковой для России и для династин. И наоборот, каждый год мира укрепляет Россию не только как военную и военно-морскую державу, но и с экономической и финансовой точек зрения. Кроме то­го, и это еще важнее. Россия год от года внутренне меняется; крепнет самосознание народа и роль общест­венного мнения. Нельзя сбрасывать со счетов и наши парламентские установления. Сколь бы они ни были несовершенны. их влияние тем не менее вызвало и Рос­сии радикальные изменения, и когда придет время, страна встретит врага с полным осознанием своей от­ветственности. Россия выстоит и добьется победы лишь в народной войне».

 

ЗАГАДКА КИЕВСКОГО ПОКУШЕНИЯ

 

В конце августа — начале сентября 1911 г. в Киеве должны были состояться торжества по случаю откры­тия земских учреждений и памятника Александру II. 28 августа Столыпин приехал в Киев. Организаторы торжеств сделали все. чтобы оттеснить главу правитель­ства на задний план. Ему не нашлось места в экилажах. в которых следовали император, его семья и приближенные. Ему вообще не дали казенного экипа­жа, и председателю Совета министров пришлось нани­мать извозчика. Увидев это вопиющее издевательство, городской голова уступил Столыпину свой экипаж. В ча­стных разговорах Столыпин говорил, что по возвраще­нии в Петербург он вновь подаст в отставку.

По городу ползли упорные слухи о том, что на Столыпина будет покушение. Рассказывали, что Распутин, увидев его в экипаже, к ужасу собравшейся толпы вдруг завопил: «Смерть за ним! Смерть за ним едет! За Петром за ним ..»

Охрана императора и его спиты во время торжеств была поручена товарищу министра внутренних дел и командиру корпуса жандармов П. Г. Курлову. В свое время он занял этот пост вопреки воле Столыпина, ко­торый добивался его смещения. Курлов же, по-видимо­му, считал, что его карьера еще не окончена. Он под­держивал отношения с крайне правой и очень влиятель­ной группировкой князя В. П. Мещерского, которая пы­талась продвинуть его на пост министра внутренних дел. Ближайшими помощниками Курлова в Киеве бы­ли вице-директор Департамента полиции М. Н. Вери­гин. начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович и начальник Киевского охранного отделения Н. К. Кулябко. Спиридович и Кудябко были родственники, Курлов и Спиридович имели связи при дворе, а Веригину Курлов протежировал по службе. Это была очень сплочен­ная компания. Генерал-губернатор Ф. Ф. Трепов (еще один представитель известного полицейского клана) не вписывался в эту компанию Его оттеснили, и он оби­делся.

26 августа в охранное отделение явился 24-летний киевский житель Д. Г. Богров н заявил, что во время своего недавнего пребывания в Петербурге он встречал­ся с видными эсерами. Одни из них, Николай Яковле­вич, предупредил о своем приезде в Киев к попросил помочь с квартирой.

Богров — личность, мягко говоря, малопривлека­тельная, несмотря на попытки некоторых авторов его героизировать. Родился в богатой семье, учился в уни­верситете, ездил за границу, играл в карты, выдавал охранке за деньги анархистов, затем почему-то решил убить Столыпина — вот, пожалуй, и вся жизнь Богрова. «Он всегда смеялся над «хорошим и дурным». Пре­зирая общепринятую мораль, он создавал свою, причуд­ливую и не всегда понятную», — вспоминала о нем детская писательница Б. М. Прилежаева-Барская.

В киевской охранке информация Богрова произвела глубокое впечатление. В течение нескольких дней он шантажировал охранку Николаем Яковлевичем, кото­рый, бесплотный, словно дух, видимый одному лишь Богрову, приехал в Киев, поселился у него на квартире, вынул из чемодана два браунинга, проверил их и велел узнать приметы Столыпина и министра просвещения Л. А Кассо. Чтобы не «спугнуть» Николая Яковлевича (вдруг он уже установил наблюдение за самим Богровым?), надо было побывать там, где будет Столыпин, и как бы выполнить поручение (узнать приметы), а заодно проследить, не появится ли вдруг его сообщница Нина Александровна, которая скрывается неизвестно где. Богров безотказно получал пропуска и билеты на все торжественные мероприятия и несколько дней ходил за Столыпиным едва ли не по пятам.

Существуют две основные версии киевских событий. А.Я. Аврех изложил спои выводы образно и сжато: «Гениальным полицейским нюхом Курлов и К° учуяли, что неожиданный приход Богрова является тем неповто­римым случаем, который могут упустить только дураки и растяпы. Они отлично знали, что предвосхищают тай­ное желание двора и камарильи избавиться от Столы­пина. Риск, конечно, был, но игра стоила свеч».

Польский историк Л. Базылев склонен был считать, что охранка действовала без злого умысла. «Вера в его (Богрова) сведении может удивлять, — писал он. — Но, доверяя Богрову. Кулябко и Курлов поступили со­гласно своему многолетнему опыту. Они только не учли, какие попытки может совершить болезненная натура их осведомителя, и поплатились за это своими должностя­ми».

1 сентября 1911 г. в киевской опере шла «Сказка о царе Салтане» Н. А. Римского-Корсакова. В ложе на­ходился царь, в первом ряду сидели министры во гла­ве со Столыпиным, в 18-м ряду — Богров. В антракте после первого действия Столыпин поинтересовался у Курлова. задержана ли террористка и вообще не пора ли ликвидировать все это дело. После второго акта был большой перерыв, царь покинул ложу. Публика потяну­лась к выходу. Рассказы очевидцев о том. что произо­шло в полупустом зале, совпадают не во всех деталях, но иногда удачно дополняют друг друга. На основании этих свидетельств можно приблизительно представить общую картину.

Министры, поднявшись со своих мест, сошлись у рампы. В центре, опершись о рампу, спиной к оркестру стоял Столыпин. С ним беседовал военный министр В.А Сухомлинов. Здесь же был обер-прокурор Сино­да Саблер. Министр двора барон В. Б. Фредерикс, не участвовавший в беседе, рассматривал в бинокль пуб­лику на балконах. Потом к группе, подошел местный землевладелец граф И. Потоцкий. В дверях появился К высокий человек во фраке и очках, с зачесанными назад волосами. Некоторым свидетелям показалось, что человeк, решительно направившийся к группе мннистров, был блондин. В действительности Богров был сед. Подойдя на расстояние двух-трех шагов, он дважды выстрелил в Столыпина. Одна пуля навылет ранила его в руку и задела скрипача в оркестре. Другая попала в орден на груди, изменила направление, прошла через живот и засела в пояснице. Сухомлинова и Саблера. только что стоявших рядом, вдруг не оказалось на ме­сте. На какой -то миг Столыпин остался один. Поблед­нев как полотно и странно улыбнувшись, он сделал ус­покаивающий жест, желая, видимо, показать, что ни­чего страшного не случилось. В следующее мгновение к нему подскочили Потоцкий (которому было нечего бояться) и старый Фредерикс, оказавшийся не робкого десятка. Помогая Столыпину снять сюртук, барон ус­пел крикнуть: «Держите его!» — и указал на медленно уходившего Богрова. Столыпин сел и кресло, сделав по направлению к царской ложе жест, который многие по­няли как крестное знамение. Богров успел дойти до вы­хода в коридор, но всеобщее оцепенение прошло, его схватили и избили. В ложе появился царь, постепенно порядок восстановился. Хор исполнил «Боже, царя хра­ни». Раненого отправили в клинику.

Состояние Столыпина несколько дней было неопре­деленным. Торжественные мероприятия продолжались. Царь однажды побывал в клинике, но к Столыпину не прошел, а матери написал, что Ольга Борисовна его не пустила. 5 сентября состояние резко ухудшилось, и вечером Столыпин умер.

9 сентября Богроп предстал перед Киевским окруж­ным поенным судом. Рано утром 12 сентября его пове­сили. Современников удивила эта поспешная расправа. «Убийца был казнен подозрительно быстро... — вспоми­нал Кофод. — как если бы боялись, что он скажет слишком много». Казалось, что кто-то торопится заме­сти следы. «Криминальная четверка» в это время уже мало что могла сделать. Очевидно, включились другие силы — может, военный министр Сухомлинов, в чьем ведомстве находилась военная юстиция, а то и сам царь.

Заметание следов говорит не в пользу версии о ро­тозействе. Его не надо было скрывать, оно было оче­видно. И раз в обществе появились худшие подозрения, властям, в общем-то, выгоднее было бы показать, что ничего, кроме ротозейства, на было. Кроме того, версия Базылева предполагает очень уж большой непрофессионализм Курлова и компании. Выдумки Богрова, шитые белыми нитками, годились разве что для деревенского урядника, а не для четырех матерых жандармов. Вер­сия Авреха кажется предпочтительней. И все же, мо­жет быть, позволительно будет высказать еще одну ги­потезу, как бы промежуточную. Первому рассказу Бо­грова. с которым он пришел 26 августа, жандармы вполне могли поверить. Но потом, когда у него посе­лился невидимый Николай Яковлевич, а из Петербурга существование такого террориста не подтвердили, долж­ны были появиться подозрения. Но игра продолжа­лась — надо же было выяснить, что затеял осведоми­тель, кто в действительности за ним стоит, нельзя ли вытянуть всю цепочку. Если бы генерал-губернатор Ф. Ф. Трепов был в курсе этих дел, он, возможно, тут же пресек бы эту возню (Трепов был охранник. Курлов и компания по своей узкой специализации были сы­щики.) Никем не контролируемые, жандармы в конце концов, похоже, просто «заигрались» с Богровым. действуя тем беспечнее, что в сложившихся условиях (и по субъективным причинам) жизнь Столыпина в их глазах не представляла большой ценности. Очень крупные не­приятности могли произойти, если бы Богров вздумал стрелять в царя. Но в театре, как мы помним, все было устроено так, что добраться до царя было гораздо труд­ней. Впоследствии всю четверку предполагалось отдать под суд за халатность, но по распоряжению Николая II дело прекратили. Только Кулябко был уволен со служ­бы.

Столыпин просил, чтобы его похоронили в том горо­де, где он кончит свою жизнь. 9 сентября он был по­хоронен в Киево-Печерской лавре. Император и двор отбыли из Киева 6 сентября. На похоронах присутст­вовали министры, высшая военная и гражданская администрация края, председатель Думы и ее члены, за ис­ключением левой оппозиции и крайне правых.

В печати подводились итоги пятилетней деятельности Столыпина на посту главы правительства. Крайние черносотенцы по-прежнему были непримиримы. Другие Правые, а также октябристы и даже правые кадеты высоко оценивали его деятельность. Официальное кадетское руководство в лице П Н Милюкова сохранило отрицательное отношение к Столыпину. Резко отрица­тельные характеристики высказывали публицисты демократического лагеря. В октябрьском номере «Русско­го богатства» за 1911 г. была помешена статья А В. Пешехонова с красноречивым названием «Не добром помянут».

В статье «Столыпин и революция» В. И. Ленин на­звал покойного премьера «уполномоченным или приказ­чиком» русского дворянства, возглавляемого «первым дворянином и крупнейшим помещиком Николаем Рома­новым». Вместе с тем Ленин писал: «Столыпин пытал­ся в старые мехи влить новое вино, старое самодер­жавие переделать в буржуазную монархию, и крах сто­лыпинской политики есть крах царизма на этом последнем, последнем мыслимом для царизма пути».

В последующие годы в разных городах устанавли­вались памятники Столыпину, а в Государственном со­вете проваливались его реформы.

Деятельность Столыпина не поддается однозначной оценке. В целом он был, несомненно, крупным государственным деятелем, хотя вряд ли особо выдающимся «У П. А. Столыпина был сильный ум. — писал Изго­ев, — но это был какой-то ум второго сорта, действительно лишенный и углубления, и идеалистического благородства, ум, смешанный с мелкой хитростью и лукавством». Даже правокадетские публицисты, сочувст­венно относившиеся к Столыпину, считали, что ему да­леко до О. Бисмарка и К. Кавура. Заслуживает внима­ния характеристика Витте, из всех врагов Столыпина, пожалуй, наиболее близкого ему по взглядам: «Столы­пин был человеком с большим темпераментом, челове­ком храбрым, и пока ум и душа его не помутились властью, он был человеком честным». А. Ф. Керенский считал, что политическая прозорливость Столыпина уступала силе его характера.

И все же Столыпин видел гораздо дальше и глубже, чем царь, его окружение, помещики. Сановники, ми­нистры — все, кто олицетворял собою старую дворян­скую Россию, с которой тысячью нитей был связан и он сам. Эту Россию Столыпин пытался приспособить к новым временам. Он ушел из жизни, не понятый и не принятый ни новыми временами, ни старой Россией.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

 

Речь П. А. Столыпина в Государственном совете 15 марта 1910 г. при обсуждении указа 9 ноября 1906 г. (публикуется с сокращениями)

Господа члены Государственного совета! После ис­черпывающего доклада М. В. Красовского и после глу­боких разъяснений такого высокоуважаемого и автори­тетного знатока крестьянского дела, как А. С. Стишинский, задача моя, представители правительства, сильно упростилась. Я свободен теперь от обязанности разъяс­нять вам существо и значение указа 9 ноября, тем бо­лее что по поводу этого акта и в Государственной ду­ме, и в особой комиссии Государственного совета, и в ученых обществах, и в прессе, без преувеличения, ска­зано уже все. Закон этот не только проверен теорети­чески рассуждениями специалистов, он четвертый год проверяется самою жизнью, и правительству не прихо­дится пробивать ему дорогу в законодательных учреж­дениях. Закон сам завоевал себе право на существова­ние. сам прокладывает себе пути и шагает так быст­ро, что через несколько времени, может быть, было бы уже невозможно видоизменить его окрепшие уже очер­тания. Это сознают и самые крайние противники зако­на, но тем более он им кажется принципиально вреден. Они не могут не смотреть на него, как на действитель­но живое порождение правительства, как на исчадие уродливое и уродующее местную жизнь.

Конечно, за последнее время суровые доводы против закона поневоле смягчены теми результатами, которые дает жизнь, но вместе с тем и понятно, и естественно стремление противников закона выровнять, выправить, видоизменить, обезвредить вредное, в их глазах, явле­ние ранее, чем оно получит окончательное признание, окончательное узаконение в этом Высоком Учреждении, ранее чем санкционировать дальнейший его рост и раз­витие. Но точно так же. господа, понятно и естественно убеждение правительства, что закон построен правилько. убеждение в том. что изменения, поправки могут только придать ему вредное, неестественное направле­ние. Поэтому я остановлюсь исключительно на тех поправках и добавлениях, которые предполагается, в по­рядке так называемого обезвреживания закона, в него ввести, и сочту себя обязанным самым определитель­ным образом изложить взгляд правительства по этому вопросу.

Но прежде этого... позвольте попросить пос мыслен­но обернуться к прошлому и вспомнить, в какое время и при каких обстоятельствах закон 9 ноября возник. Ведь это было довольно смутное время, когда еще го­рели или догорали помещичьи усадьбы, когда свобода воспринималась как свобода насилия, когда насилие это иные считали возможным уничтожить насилием же. принудительным отчуждением владельческих земель. В это время правительство начало проводить целый ряд узаконений, относящихся до крестьян. Мероприятия эти понимались многими искренно, иными, быть может, лу­каво. как акт политической растерянности слабого пра­вительства, которое зря сразу разбросало весь свой балласт; земли удельные, земли государственные. об­щинный строй — псе в жертву гидры революции. Но я думаю, что теперь всем стало ясно, что как эти меры, так и мероприятия по укреплению личной собственности являются результатом отношения правительства, отно­шения продуманного, принципиальною к тому, что про­исходило в то время в России. А диагноз происходившего в кратких словах может быть сведен к следующе­му. Смута политическая, революционная агитация, при­поднятые нашими неудачами, начали пускать корни в народе, питаясь смутою гораздо более серьезною, сму­тою социальною, развившегося в нашем крестьянстве. Отсюда естественный вывод — необходимость уничто­жить первопричину — необходимость сначала излечить коренную болезнь, лав возможность крестьянству выйти из бедности, из невежества, из земельного нестроения. Социальная смута вскормили и испоила нашу револю­цию. и одни только политические мероприятия бессиль­ны были .. уничтожить эту смуту и порожденную ею смуту революционную. Лишь в сочетании с социальною аграрною реформою политические реформы могли полу­чить жизнь, силу и значение. Поэтому, господа, на закон 9 ноября надо смотреть с угла зрения социального, а не политического, и тогда стонет понятно, что он явился плодом не растерянного решения, а что именно этим законом заложен фундамент, основание нового социаль­но-экономического крестьянского строя. так как вре­мя смуты — время решении, а не раздумья, то понятно, почему этот вопрос был проведен в порядке ст. 87. сло­вом и волею государя. Понятно это и потому, кик го­ворил тут Л. С. Стншкнский, что к I января 1907 г. должен был быть решен в области крестьянского зем­левладения вопрос о выделе участков в частную собст­венность. так как к этому времени кончалась выплата выкупных платежей и должна была войти в силу ст. 12 Общего положения.

Эту историческую справку я привел для того, чтобы с самого начала установить ту принципиальную сторо­ну закона, с которой правительство сойти не может, в которой уступок ист. Не вводя, силою закона, никакого принуждения к выходу из общины, правительство считает совершенно недопустимым установление какого-ли­бо принуждения, какого-либо насилия, какого-либо гне­та чужой воли над свободной волей крестьянства в де­ле устройства его судьбы, распоряжения его надельною землею. Это главная, коренная мысль, которая залег­ла в основу нашего законопроекта.

Если, господа, я так долго остановился на внутрен­нем значении акта 9 ноября 1906 г., то, может быть, это ускорит н облегчит выяснение дальнейшего отно­шения правительства к тем поправкам и дополнениям, которые предполагается в него внести. Я остановлюсь сначала на отделе I, введенном в законопроект Госу­дарственною думою, особенно на ст. 1, и прямо скажу, что этот отдел не вносит никакой новой мысли, ноной идеи, противоречащей, противоположной идее прави­тельства. так как поправка эта внесена с целью скорей­шего перехода крестьян к личной собственности... Я дол­жен также оговориться, что правительство возражало бы против признания участково-наследственными тех обществ, в которых не было общих переделов за послед­ние 24 года. Соображения правительства таковы: кон­кретно весьма легко установить общества, в которых с самого наделения их землею не было никогда общих переделов. Каждый живущий в русской деревне знает общества стародушннков, общества крестьян, владе­ющих землею по старим ревизским душам В этих обществах, в этих селениях существуют группы молодых крестьян, которые мечтают добиться уравнения и об­щих переделов земли, но это им никогда почти не уда­ется, не удается набрать голосов, так как старые до­мохозяева крепко и твердо стоят на своем, на старом порядке владения землею. Но несколько сложнее поло­жение там. где не было переделов в течение 24 лет. Во- первых. какой громадный труд, какое отвлечение от на­стоящего живого дела кадров крестьянских учреждений для выяснения, в каких обществах было и в каких не было переделов за последние два 12-летия, так как и приговоры о переделах далеко не везде сохранились! А возбужденные при этом споры! Господа, ведь до раз­решения их должно быть приостановлено рассмотрение всех заявлений отдельных домохозяев о закреплении за ними участков. Таким образом, дело не ускорилось бы, а. напротив, затормозилось бы. Я не могу молчать еще и о том, что так называемые незаконные общие переде­лы наблюдаются главным образом в тех обществах, где официальных переделов за последнее время не было. Затем, изменение существующего порядка вызвало бы среди крестьян лишь волнение, недоумение. Да и зачем принимать искусственные меры там. где дело идет есте­ственным своим ходом? Ведь за три с половиной года — или, вернее за 3 года, так как закон не начал действовать немед­ленно после его опубликования. — до I февраля 1910 г. заявило желание укрепить свои участки в личную соб­ственность более 1700 000 домохозяев, т. е. ... около 17% всех общинников-домохозяев; окончательно укре­пили участки в личную собственность I 175000 домохо­зяев. т. е. более 11% с 8 780 160 дес. земли и это кроме целых сельских обществ, в которых к подворному вла­дению перешли еще 193 447 домохозяев, владеющих 1 885814 дес. Таким образом, при такой же успешной работе, еще через 6—7 таких же периодов, таких же трехлетий общины в России — там, где она уже отжи­ла свой век. почти уже не будет. Поэтому правительст­во, веря в жизненность закона 9 ноября 1906 г., нс стремилось и не стремится вводить в закон каких-либо признаков принуждения и особенно, проводя закон в порядке ст. 87, считало невозможным производить ка­кую-либо насильственную ломку. Конечно, законода­тельные учреждения в этом отношении более свободны. У вас руки развязаны, и поэтому правительство зиявллет, что оно согласилось бы на введение отдела I одо­бренного Думою закона 9 ноября, особенно если бы к нем были исключены слова «н в течение 24 лет».

Переходя ко второй поправке, внесенной Государст­венной думой и касающейся укрепления излишков, я заявляю, что правительство считает укрепление этих из­лишков. по взаимному соглашению, а при отсутствии такового по оценке волостного суда, неприемлемым. Правительство предвидит, что при таком порядке воз­никнет целый ряд судебных споров, очень продолжи­тельная судебная волокита, а вместе с тем и затрудне­ние в процессе выхода домохозяев из общины…

Принципиальная сторона законопроекта является осью нашей внутренней политики. ...наше экономическое возрождение мы строим на наличии покупной способ­ности у крепкого, достаточного класса па низах... на на­личии этого элемента зиждутся и наши законопроекты об улучшении, упорядочении местной земской жизни. ...уравнение прав крестьянства с остальными сословия­ми России должно быть нс еловом а должно стать фактом.

Я, господа, не преувеличиваю значения закона 9 ноября. Я знаю, что без сопутствующих, упорно про­водимых мероприятий по мелкому кредиту, по агроно­мической помощи, по просвещению духовному и свет­скому нас временно ждут и неудачи, и разочарования, но я твердо верю в правильность основной мысли за­кона и приписываю первоначальную удачу этого, сра­внительно, быть может, скромного акта тому, что он неразрывно связан с величайшим актом прошлого сто­летня — с освобождением крестьян и составляет, быть может, последнее звено в деле раскрепощения нашего земледельческого класса, и что дело это не бесплодно... доказывает одно поразительное явление, может быть, недостаточно учитываемое, а может быть, и нарочито замалчиваемое, горячий отклик населения на закон 9 ноября, это пробудившаяся в населении энергия, си­ла. порыва, это то бодрое чувство, с которым почти одна шестая часть... домохозяев-общинников перешла уже к личному землевладению.

Господа, более 10 млн дес общинной земли, пере­шедшей в личную собственность, более 500 тыс. заяв­лений о желании устроиться па единоличном хозяйст­ве, более 1.4 млн дес., уже отведенных к одним местам. Вот то живое доказательство, которое я принес сюда, чтобы засвидетельствовать перед вами, что значит жи­вая, неугасшая сила, свободная воли русского кресть­янства! И безрассудно было бы думать, что такие ре­зультаты достигнуты по настоянию правительственных чинов. Правительственные чины много поработали над делом землеустройства, и я ручаюсь, что работа их не ослабнет. Но я с слишком большим уважением отно­шусь к народному разуму, чтобы допустить, что русское крестьянство переустраивает свой земельный быт по приказу, а не по внутреннему убеждению. Правительство и рассчитывает, что, идя навстречу этому внутрен­нему убеждению, этому внутреннему народному чувст­ву и разделяй вместе с правительством веру в государ­ственную силу свободного крестьянства. вы. господа члены Государственного совета, вынесете спой беспри­страстный и авторитетный приговор и придадите зако­ну 9 ноября 1906 г. силу своего одобрения.

Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия 5. Спб., 1910. С. 1136—1145.

 

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

К истории аграрной реформы Столыпина Всеподданнейший от­чет саратовского губернатора П. Столыпина за 1904 // Красный архив — 1926. — Т 4 (17)

Переписка Н. А Романова и П А Столыпина // Красный архив. 1924 — Т 5.

Переписка Л Н Толстого с А, А Столыпиным // Литературное наследство. — М., 1939. — Т 37—38

Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной про­мышленности. т. XI. Гродненская губерния - Спб, 1903

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы //Сост А Серебренников — Рига, 1990.

«Яснополянские записки» Д IП Маковицкого // Литературное наследство — М. 1979 — Т 90

Столыпин П А. . Думские речи — М, 1990

ВОСПОМИНАНИЯ

Бок М П. Воспоминания о моем отце П А Столыпине. Нью-Йорк. 1953.

Витте С Ю Воспоминания. — М., I960 - Т 1—3

Головни Ф А. Из записок председателя II Думы Ф А Гоювина // Красный архив. — 1930 — Т. 6 (43).

Зеньковский Л В. Правда о Столыпине - Нью-Йорк. 1956.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории — 1990. - № 1 6—12.

Кош ко И. Ф. Воспоминания губернатора (1905—1914) — Пгр., 1916.

Крыжановскнй С Е Воспоминания. — Берлин, б. г.

Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом — М. 1918

Шульгин В В. Дни — Л. 1925

Шульгин В В. Главы из книги «Годы» // История СССР — 1966 - №6

Gurko \ | Features and Figures of the Past — London. 1939.

Koeloed С A. My Share in the Stotypin Agrarian Reforms — Odense. 1985

ЛИТЕРАТУРА

Ленин (Ульянов) В. И. Столыпин и революция. — Поли, собр соч. — Т. 20.

Аврех А. Я. Столыпин и Третья Дума. — М.. 1968.

Базылев Л. Загадка 1 сентября 1911 г. // Вопросы исто­рии. — 1975. — № 7.

Глаголев А. Формирование экономической концепции П. А. Столыпина (1835—1905) // Вопросы экономики. — 1990. — № 10

Дубровский С М. Столыпинская земельная реформа — М. 1963.

Дьяков И. Забытый исполин // Наш современник. — 1990. — № 3.

Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907-1911 гг. - Л.. 1978.

Дякин В С. Был лн шанс у Столыпина?//Звезда. — 1990.— № 12

Зырянoв П. Н, Третья Дума и вопрос о реформе местного суда и волостного управлении // Истории СССР. — 1969. — № 6.

Изгоев А. С. П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельно­сти. — М., 1912.

Полянский Н. Н. Царские военные суды в борьбе с ре­волюцией 1905—1907 гг. — М. 1958.

Селюнин В. Истоки // Новый мир. — 1988. — № 5.

Струве П. Б. Преступление и жертва // Русская мысль — 1911. - № 10.

Conroy М. Seh. Peter Arkad'evich Stolypin: Practical Po­litics in Late Tsarist Russia. — Boulder, 1976.

Yaney G. Urge to Mobilize. Agrarian Reform in Russia Ur­bana, Chicago, London, 1982.

 

Зырянов Павел Николаевич
СТОЛЫПИН БЕЗ ЛЕГЕНД
ИБ № 11498
Гл. отраслевой редактор А. И. Киляхин. Редактор Л. П. Петренко. Мл. редактор М. А. Долинская. Худож. редактор М. А. Гусева. Техн. редактор Т. В. Луговская. Корректор Е. И. Альшевская.

Сдано в набор 06. 05. 91. Подписано к печати 28.06. 91. Формат бумаги 84Х108,5. Бумага тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. кр. -отт 3,47. Уч.-изд. Л 3,51 Тираж 41 514 экз. Заказ 670. Цена 30 коп. Издательство «Знание» I01835. Москва, Центр, приезд Серова. д. 4 Индекс юкола 910108. Типография Всесоюзного общества «Знание» Москва, Центр. Новей пл , д. 3/4

 

Последующая публикация автора по данной теме,
см.: Зырянов, П. Н.
Петр Столыпин : Политический портрет.
1992.

 

© С.В.Кочевых, 2017

Diderix / Сборник... / без легенд / Далее

 

(с) designed by DP