Перевод-пересказ Александр Григорьев Alex Grigoryev
СССР в конце 1930-х-1940-е годы. Описание страны глазами Ежи Гликсмана Jerzy Gliksman. – гражданина Польши, высококвалифицированного юриста, одого из лидеров Бунда (еврейская социалистическая партия) и родного брата Виктора Алтера (об Алтере есть краткая статья в русской Вики, которую я рекомендую прочитать для лучшего понимания событий).
В 1935 году Гликсман посещал СССР в качестве дружественного социалиста и ему демонстрировали достижения советской пенитенциарной системы – Гликсман был восхищен и даже написал об этом книгу. Через четыре года он испытал прелести системы на собственной шкуре.
Книга Гликсмана начинается с того, как он осенью 1941 года был выпущен из ГУЛАГа, оказался в Ташкенте без гроша в кармане и даже без справки об освобождении (ее украли), сумел связаться с братом, который тоже был выпущен на свободу и в Куйбышеве формировал что-то в интересах антигитлеровской коалиции, но внезапно узнал, что Алтер арестован (через два года ему сообщили, что брат расстрелян, как германский шпион).
Много позже Гликсман сумел выбраться из Советского Союза и добрался до США, где опубликовал эту книгу с показательным названием: «Расскажи Западу» - к этому его призывали многие знакомцы в ГУЛАГе. Впоследствии он выступил в качестве свидетеля на знаменитом антикоммунистическом процессе во Франции, о котором я упоминал, когда пересказывал мемуар героя республиканской Испании Эль Кампесино, также прошедшего через ГУЛАГ.
Некоторые упоминания книги Гликсмана можно найти в Рунете, но сам текст, как я понял, не переводили и даже подробно не пересказывали. Я ее только начал читать, поэтому заметки могут быть слегка хаотичными.
Начинаем с Ташкента страшной поздней осени 1941 года. Город переполнен беженцами, они безуспешно пытаются найти место для ночлега – люди спят на площади перед вокзалом, на самом вокзале нет свободного места. В городе свободно орудуют преступники – грабят, насилуют, убивают. Их жертвами становятся только приезжие.
В одной из гостиниц работает польское консульство, в которое стоит огромная очередь.
Консульство разрешили открыть после 22 июня 1941 года, когда Сталину стало ясно, что с упразднением Польши следует подождать. Гражданам Польши выдают небольшую сумму денег и обещают поспособствовать их вывозу из страны через Иран (как мы знаем, так – в том числе из бывших узников ГУЛАГа - была сформирована армия Андерса, которая героически сражалась в Европе).
Теперь начинаем с самого начала: после того, как германские войска приблизились к Варшаве, Гликсман вместе с женой и маленькой дочкой, прекрасно зная, что от нацистов ему не приходится ожидать ничего хорошего, бежал на восток страны. Он подчеркивает, что не был военнообязанным и не был занят на оборонном производстве (кстати, среди расстрелянных НКВД в Катыни польских военных был и главный раввин Польской армии).
В Ровно, который оказался в советской зоне оккупации, Гликсман встретился с Алтером, который через пару дней оказался в советской тюрьме. Гликсман некоторое время носил ему передачи, а потом и сам оказался в той же тюрьме – причем никаких обвинений ему предъявлено не было.
Он описывает, как у него конфисковали в качестве вещественных доказательств личные вещи, в том числе две дорогие американские ручки – Parker и Waterman. Их положили в конверт и подшили к делу. На очередном допросе Гликсман увидел, что конверт в папке есть, а вот ручек в нем нет. Обыски – я не буду их описывать, все и так о них знают – были очень унизительны.
На допросах социалиста Гликсмана обвиняли в том, что, критикуя Пакт Молотова-Риббентропа, он проявил свою фашистскую сущность, потому что Пакт направлен против происков британских империалистов.
В камере Гликсмана сидели два карманника, несколько польских чиновников, польский полицейский в форме и сотрудник польской политической полиции, которого скоро выпустили, потому что – как он намекнул - приняли на работу по специальности.
Гликсмана выпустили (Алтер остался в тюрьме), он быстро обнаружил, что за ним следует «хвост»: вероятно, расчет был на выявление его бундовских связей.
Гликсман с семьей осели в Ровно и пытались выжить. Как он пишет, проводимая новой властью социализация всего и вся в этом и без того не самом богатом регионе Польши привела к тотальному дефициту, который ударил по всем слоям населения. Рестораны закрылись. Зима 1939 года оказалась рекордно суровой, люди страдали от холода – топливо тоже практически пропало. Аресты шли постоянно, НКВД забирало всех, кто имел хоть какие-то связи с польским государством – чиновников, учителей, даже старших школьников и сельских старост.
В Ровно велась кампания по привлечению рабочих на шахты Донбасса, но популярность этого проекта была низкой. Тогда чекисты и красноармейцы начали проводить массовые облавы, арестовывать беженцев из других регионов Польши и грузить их в эшелоны, которые шли на восток.
Гликсман – судя по всему, с помощью бундовского подполья – смог уехать в Лиду. Но и там было опасно: поляков арестовывали и высылали в Казахстан (надо сказать, что за короткий период совместного с нацистской Германией управления оккупированными территориями Польши, СССР арестовал и депортировал больше людей, чем национал-социалисты).
Гликсман оставил жену и ребенка у друзей и попытался перебраться через границу в еще независимую Литву, чтобы организовать их эвакуацию.
Гликсман был арестован советскими пограничниками при попытке пересечь литовскую границу. Как юрист, он возмущен: он гражданин Польши, находящийся на польской территории, где СССР не имеет юрисдикции. И если кто и имел право его задерживать, так это литовцы, а не советские.
Вновь оказался в камере вместе с десятками других бедолаг, пытавшихся бежать из советского рая в капиталистический ад. В этой тюрьме его поразило, что миски, чашки и ложки никогда не мыли, а просто раздавали заключенным.
Личная ложка была лишь у одного зэка – с открытой формой сифилиса.
Автор оказался в тюрьме в Ошмянах. Местные евреи подошли с хлебом к колючей проволоке, окружающей двор для прогулок, чтобы перекинуть заключенным, но охрана их избила прикладами – урок был быстро усвоен, попытки помочь заключенным прекратились.
Допросы были скучными и рутинными, поскольку допрашивали пограничники. Кроме попытки незаконного перехода границы, всем инкриминировали шпионаж в пользу Великобритании.
У людей отбирали ценные вещи, либо просто забирали при обыске, либо заносили в протокол: дорогие золотые часы обычно описывали, как «часы в корпусе из желтого металла», после чего часы бесследно пропадали. Религиозные объекты тоже отбирали, молитвенники и библии на глазах их шокированных владельцев выбрасывали в мусор, либо подшивали к делу в качестве вещественных доказательств преступления.
После Гликсмана и десятки других передали в тюрьму НКВД: охрану в зеленых фуражках с зеленым околышем сменила охрана в синих фуражках с красным околышем. В камере было 79 человек. В ней находился поляк, бывший начальник этой самой тюрьмы, который рассказал автору, как его ругала левая польская пресса, когда оказалось, что в этой самой камере, предназначенной на 17 человек, сидели 25. Уголовники отбирали у новоприбывших все съедобное.
Гликсман, на свое счастье, встретил двух знакомых по Варшаве. Оба были рабочими, один - коммунистом, который подтвердил, что жизнь в буржуазных польских тюрьмах была не в пример комфортнее, чем в пролетарской. В камере были советский лейтенант, польские ученые и преподаватели, бывшие чиновники, «американцы» (граждане Польши разных национальностей, вернувшиеся из США с накоплениями, чтобы купить ферму, дом или открыть бизнес), врачи, студенты, рабочие, ремесленники, крестьяне…
Стояла осень, отопления не было, было холодно. Спали все на боку, впритык друг к другу – грея друг друга, поскольку одеял-подушек не полагалось (бывший начальник клялся, что в его тюрьме одеяла имелись). Ночью поворачивались на другой бок по команде. Если человек ночью уходил к параше, то вернуться на свое место было невозможно.
В забитой под завязку камере было много больных, в том числе открытой формой туберкулеза.
В карцер попадали за плохое поведение – им могли счесть недостаточно почтительные ответы на допросах. В карцере пол раз в три часа заливали холодной водой, зэк сидел в нижнем белье на ледяном бетонном полу, без горячего и на полхлебке.
В туалет выпускали раз в сутки: в заведении было 12 мест без загородок, туда загоняли на несколько минут группами по 12 человек. Туалетной бумаги не полагалось.
Охрана регулярно задерживала вывод в туалет – иногда на много часов, прекрасно зная, что многие заключенные страдают расстройствами пищеварения (их никто не лечил). Несчастные не выдерживали, за что их избивала и охрана и соседи по камере.
На мытье выдавалось не более половины стакана холодной воды в сутки, мыла не выдавали никогда (мыло выменивали у уголовников на хлеб). Чтобы умыться, зэки стояли в длинных очередях. Автор отработал систему: один день он умывал лицо, второй – уши, третий – шею и т. д.
Зэков страшно донимали вши: бесконечная борьба с ними отнимала много времени.
Однажды в камеру пришел парикмахер, которому было приказано остричь бороды, которые отросли у всех зэков. Это вызвало ужас религиозных евреев, среди которых был раввин из Ошмян (он был арестован, потому что составил список нуждающихся прихожан, который пытался переслать американской благотворительной организации). Ортодоксы обратились к заместителю начальника тюрьмы по фамилии Злотин, попросив его разрешить бороды не сбривать, а состричь ножницами, что разрешалось религиозными канонами. Злотин поднял их на смех: религиозных стариков выволокли из камеры, избили и обрили. На протяжении нескольких недель эти люди не могли общаться с другими, они только плакали и молились.
Самым страшным автор называет вой и вопли сошедших с ума зэков, которых избивала охрана, чтобы заставить замолчать.
Питание. Завтрак: чай (эрзац) с чайной ложкой сахара, не более 400 гр ужасного хлеба (реально заключенным постоянно недодавали положенную пайку). Обед и ужин – немного каши, всегда нежирной, иногда без соли. Сахар ежедневно выдавался только первые недели, позднее два раза или раз в неделю.
Религиозные евреи не ели кашу, считая, что она некошерная. Через некоторое время они начали умирать от голода – девять умерло, согласился есть кашу один. Зэки с уважением смотрели на них,
Однажды обитатели камеры пожаловались на еду офицеру охраны, который был в особо хорошем настроении, и тот пообещал выдать борщ и картошку. Ожидание затянулось. Все это время поляки, евреи, украинцы, белорусы и русские, сидевшие в камере, спорили о том, чей вариант борща лучше. Офицер сдержал слово: борщ был сварен – он был зеленого цвета, но с картофелинами.
Многие заболели цингой. Таким выдавали кусочек лука или лист свежей капусты.
Автор и его друзья по камере считали, что особо тяжело переносить отсутствие свежего воздуха.
Теоретически зэки – напомню, что они были арестованы, но еще не признаны виновными – могли делать покупки в тюремном магазине на сумму до 75 рублей в месяц, но это была чистая теория. Доступа к конфискованным у них деньгам люди зачастую не получали, покупки следовало совершать через охранников, а магазин был с небогатым ассортиментом. За несколько месяцев голодный автор смог что-то купить в магазине лишь дважды.
Больше всего страдали курильщики, готовые отдать последний кусок хлеба за затяжку махорки – другого табака в магазине не было. Граждане Польши с трудом переносили советскую махорку – они привыкли к иному табаку.
Колоссальной проблемой было отсутствие бумаги (для изготовления самокруток) и огня – бумагу (чтобы не допускать переписки), спички и зажигалки (для защиты от пожара) отбирала охрана на обысках. Поэтому зэки шли на невероятные ухищрения: к примеру, из козырьков фуражек вытаскивали картонки, которые аккуратно превращали в тонкие полоски бумаги.
Вообще жизнь в камере напоминала жизнь первобытных людей, вначале зэки – среди которых были высокообразованные люди – пытались читать друг другу лекции и вести интеллектуальные беседы, но голод, стресс и отчаяние быстро отбили у них эти желания.
Больше всего пугала неопределенность: они были полностью отрезаны от информации о происходящем в мире, они не получали писем от родных (Гликсман мог только гадать, что происходит с его женой и маленькой дочкой), не понимали за что они здесь находятся и почему их иногда допрашивают, настойчиво выбивая признания вины (Гликсман не знал формулы Вышинского «признание – царица доказательств»), и главное – не знали, что их ожидает в будущем.
Допросы проходили постоянно, особенно на них страдали польские коммунисты, которых побоями заставляли признаться в том, что они были агентами Дефинзивы (чтоб вы знали, еще до войны Польская компартия была разгромлена – причем не поляками, а Джугашвили-Сталиным. Ее лидеры были вызваны в СССР и сгинули. Потом Джугашвили-Сталин ее воссоздал под себя).
Юрист Гликсман никак не мог понять статус большинства обитателей его камеры: их считают беженцами или военнопленными? В обоих случаях, согласно международному праву, их следовало освободить и направить в специальные лагеря, бить и допрашивать их было нельзя.
Советские граждане, сидевшие в камере, иллюзий не испытывали и советовали полякам готовиться к худшему. Один из них сказал автору, что даже если тот выйдет на свободу в СССР, он просто окажется в камере большего размера.
Однажды один из сокамерников подобрал в сортире использованный конвоиром кусочек газеты «Правда», спрятал его и с гордостью принес в камеру. Из него они узнали, что страны Балтии стали частью СССР, что СССР отобрал у Румынии Северную Буковину и Бессарабию, причем в тексте было написано не «Красная армия», а «Русская армия». Была помещена страшная депеша: «германский комендант Парижа распорядился…», это означало, что Франция разгромлена.
«Мы были поражены ударом молнии. Гитлер одержал победу! Старый мир исчезает! Шансы на наше освобождение испарились. Россия находится в союзе с торжествующим германским национал-социализмом. Наши надежды умерли. Мы не могли сдержать слез».
В конце концов, в камеру явились офицеры НКВД с толстыми коричневыми конвертами, в которых содержались личные дела арестованных. Всем им было объявлено, что Особым совещанием они признаны виновными и был объявлен срок наказания. Гликсман получил пять лет в трудовом лагере. «В концентрационном лагере?» - уточнил он – «Нет! Это трудовой лагерь, из которого ты выйдешь другим человеком».
После этого людей повезли на восток. Гликсман описывает перевозку в забитом под завязку грузовике: зэков заставляли широко раздвинуть ноги и сажали так, чтобы колено одного оказывалось в паху другого – из-за этого встать было невозможно, что исключало попытку побега), а позже в не менее переполненном и страшно душном вагоне.
Пища по-прежнему была ужасной, особенный ужас Гликсмана вызывала тюлька – соленая рыбка, состоявшая только из головы и хвоста. Все поляки сперва не могли смотреть на нее, советские граждане издевались над изнеженными иностранцами, но голод не тетка, тюльку ели все.
Воды давали ничтожно мало – а соленая рыба вызывала дикую жажду (регулярно встречал подобные упоминания - вероятнее всего, это была система, а не случайность).
Небольшую баклагу с водой охрана передавала уголовникам, им было невозможно противостоять, остатки воды делили оставшиеся.
Гликсман обнаружил, что в подобных вагонах в Сибирь везут не только мужчин, но и женщин, и даже детей. Это вызвало его потрясение: он не мог представить, что подобное возможно.
Иногда эшелон останавливался на станциях: железнодорожники, обычные пассажиры и местные жители отводили глаза от зэков. Советские подельники Гликсмана сказали, что это норма: попытка разговора с заключенным грозит человеку серьезными неприятностями – его могут арестовать на месте и обвинить в подготовке побега.
В Дзержинском под Москвой в поле остановили несколько эшелонов с заключенными. Всех их выгнали из вагонов и поставили на колени в снегу, а офицеры НКВД занимались их подсчетом. Автор впервые увидел высших командиров НКВД – они отличались от тех, кого он видел раньше: это были красивые люди, с волевыми умными лицами, одетые в прекрасно сшитую форму из дорогого сукна. Они вызывали особый страх, причем их явно боялись не только зэки, но и подчиненные.
После долгого путешествия, Гликсман попал в концлагеря - сперва в Котлас, вблизи Архангельска, а потом в Чибью (Коми) - он упоминает те же названия, что Довлатов в "Зоне".
Анекдот: два еврея сталкиваются на мосту через Буг, разделяющую советскую и германскую зоны оккупации Польши. Один еврей идёт на запад, к немцам, другой на восток, к русским. Они смотрят друг на друга и каждый думает: "Он точно псих!".
В лагере автору рассказали, что многие польские евреи, бежавшие в СССР, и пройдя через советские тюрьмы, через два месяца согласились быть депортироваными в германскую зону (тогда союзники - Джугашвили и Гитлер - активно обменивались людьми: так национал-социалистам были выданы сотни германских коммунистов, которые искали убежище в СССР).
Тут автор подробно описал свою экскурсию по СССР 1935 года, организованную за советский счёт: хозяева из "Интуриста" добры и предупредительны, гостиницы роскошные, еда изобильная (Гликсман обладал хорошим достатком, но такие деликатесы явно ел нечасто, если вообще ел). В особом магазине он за копейки купил жене песцовую шубку. Тюрьма в Болшево под Москвой - куда завезли автора на экскурсию - больше напоминает хороший дом отдыха. Контраст с жизнью ГУЛАГа чудовищен (кстати, название "ГУЛАГ" в книге звучит - Солженицын не был первым автором, рассказавший об архипелаге Западу).
"ГУЛАГ - это государственный институт, использующий рабский труд".
Интереснейший факт: одним из девяти основателей РСДРП - кто не помнит, из нее выросли РСДРП(б) и КПСС - на съезде в Минске был Казимир Петрусевич. В 1940 году адвокат Петрусевич жил в Вильно, был арестован НКВД как буржуазный элемент, но его спасла от расстрела фотография участников съезда, о котором чекисты зубрили на уроках политграмоты. Петрусевич попал в советскую тюрьму, но выжил.
В лагере зэков политически воспитывали: газету "Правда" вслух читали на еженедельных уроках политграмоты раз в неделю. Контраст между описываемой реальностью и лагерем был столь велик, что чтение регулярно прерывалось громким хохотом. Чтение прекратили.
Особенности лагерной жизни я пересказывать не буду - ничего нового вы не узнаете. Но несколько моментов.
Медосмотр перед распределением на работы: доктор прикладывает стетоскоп к прямо к ватнику заключённого, осмотр занимает несколько секунд, после чего звучит вердикт: "Здоров!" - это означает работу на лесоповале.
Самое страшное, с чем Гликсман столкнулся - барак малолеток (Солженицын об этом писал). 13-17- летние подростки больше похожи на зверей, чем на людей. Охрана не знает, что с ними делать, это самая большая проблема на зонах.
Самое большое сокровище зэка - кружка (пустая консервная банка). К раздаче еды необходимо приходить со своей посудой. Рынок банок - естественно - контролируют уголовники, которые правят лагерем с согласия администрации.
В лагере автор встретил корейца (очень умного и культурного полковника РККА, с которым подружился), венгров, немцев, австрийцев, чехов, греков и китайцев. Он слышал, что в других лагерях есть испанцы, французы и англичане.
Страшное потрясение: самый большой враг зэка не надзиратель, а другой зэк. Мораль и нравственность в лагере не просто исчезают, а превращаются в антимораль и антинравственность.
Одна история: трое друзей (один по кличке "Поэт", он сочинял стихи, которые, когда-то, якобы понравились Горькому) договорились бежать. Для этого они начали отказывать себе в еде, чтобы накопить хлеб - его сушили и хранили в сверхсекретных тайниках. При особо тщательном обыске выяснилось, что тайники пусты - Поэт обчистил корешей. Поэт с хохотом это признал и немедленно сдал друзей охране, обвинив в подготовке побега. Тех куда-то увезли, в барак они не вернулись. Поэт остался: он был уголовным, а его друзья - политическими, он не нарушил воровских законов.
При этом среди большинства зэков превалирует мнение, что Россия и СССР на три головы духовно превосходят гнилую и деморализованную Европу.
"Что ваша Франция - она меньше некоторых советских республик!".
Отношение к Америке - смесь уважения, ненависти и зависти.
Русская и советская наука не имеют равных, а армия способна разгромить любого врага.
"Государственная пропаганда оказала столь большое влияние, что его личный жизненный опыт не повлиял ни на одну клетку его головного мозга".
22 июня 1941 года зэки услышали обращение Молотова о начале войны с Германией. Оно было встречено молчанием. Вспышки патриотизма автор не заметил. Зэкам быстро урезали и без того ничтожный рацион и запретили переписку.
Однажды гражданам Польши объявили, что заключено соглашение, согласно которому они получат свободу и отправятся воевать с Гитлером. Их перестали выгонять на работы, ожидая транспорта.
История: поляк из бывшей германской Силезии по фамилии Брандт, был арестован в 1940 году. Зная, что Джугашвили и Гитлер заключили пакт, Брандт объявил, что он немец и гражданин Германии - в надежде на то, что его освободят. Но свобода не пришла. Теперь Брандт заявил, что он гражданин Польши, но ему не поверили и не отпустили.
Гликсман с другими поляками из армии Андерса, оказался в Иране, потом воевал на Ближнем Востоке и в Северной Африке. После войны отказался возвращаться в оккупированную СССР Польшу и иммигрировал в США. Что с ним стало после публикации этой книги я не знаю.
© С.В.Кочевых
