Сборник статей и материалов посвященный деревне Любощь и местам ее окружающим

Святский, Даниил Осипович (1881-1940)

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК
ГОРОДОВ СЕВСКА, ДМИТРОВСКА
И КОМАРИЦКОЙ ВОЛОСТИ

Орел, 1908 год

Предисловие составителя сайта

Данная книга является краеугольным камнем в изучении истории земель обозначаемых нами как земли Комарицкой волости. Земли когда то заключенные в границы знаменитой Комарицкой волости до сих пор несут в себе знак некой общей судьбы и увязаны некой уже сегодня еле уловимой связью, возможно, эта связь простиралась какое то время и в прошлое. Историю Комарицкой волости мы можем отследить только с 17 века и только с 18 века появляются, хоть какие то относительно серьезные источники о людях и поселениях. Это говорит о том, что мы являемся историческими банкротами, людьми у которых нет истории, и поэтому для нас бесценны любые крохи которые чудом уцелели и дошли до нас. По 16, до романовскому, веку, первому столетию прожитому этими землями в составе Московского княжества не сохранилось ни каких серьезных источников, а по домосковскому (до 1500 года) периоду совсем у нас ничего нет, из за многовекового системного уничтожения этих сведений и источников. Архив Великого княжества литовского, в котором, возможно могли бы содержаться какие то сведения о истории этих земель, был захвачен и вывезен из Польши Суворовым после подавления народного восстания под руководством Тодеуша Костюшко, и по видимому, был уничтожен. Таким образом мы сегодня имеем обрывки неких источников, которые либо по каким то причинам прошли все фильтры всех поворотов толкования прошлого выгодного правящим группам, либо которые были ими этими группами сфальсифицированы. Можно с уверенностью сказать, что история людей которые жили на этих землях никому никогда не была нужна и не будет нужна кроме них самих. Более того мы видим, как системно она уничтожается, извращается и по возможности замалчивается все обозримое нами время до сего дня. Первые попытки хоть как то собрать воедино огрызки источников которые дошли до нас и хоть как то осмыслить и выстроить предпринял только в самом конце 19! века Гавриил Иванович Пясецкий. Это была частная инициатива человека связанного духовно с этой землей и страстно желавшего сохранить и осмыслить ее историю. Этот порыв был тут же подхвачен и вынесен на совершенно более высокий уровень другим выдающимся сыном этой земли, выдающимся и невероятно разносторонним и смелым исследователем Даниилом Осиповичем Святским, который заложил краеугольный камень в исследование этого вопроса, и это было то же его личной частной инициативой. Не смотря на его блистательный и свободный ум, надо понимать, что он, как и все мы, в своих исследованиях мог пользоваться только теми источниками которые уже есть в наличие и опять таки, ему приходилось жить в рамках толкования событий предложенных имперскими историками Милюковым и Ключевским и под присмотром цензурного комитета. И все таки работа Святского уникальна систематизацией знаний о истории конкретно этих мест во первых, а во вторых, конечно замечательными уникальными личными системными наблюдениями и исследованиями. Заслуги Даниила Осиповича трудно переоценить. Рядом с Даниилом Осиповичем работал другой выдающийся человек, Павел Иванович Якобий, хоть и исторически не связанный с этими землями, но благодаря своему таланту, наблюдательности, трудолюбию и опять таки жертвенной частной инициативе внесший уникальный вклад в исследование и осмысление истории этих мест, проведший уникальный анализ этнического состава жителей этих земель и показавший, что земли бывшей Комарицкой волости были исторически населены финскими народами, а на конец 19 века содержат в себе два базовых древних этнических элемента, очень условно назовем их вятечского и северско-ляшского граница между которыми на начало 20 века примерно совпадала с сегодняшней границей Брянской и Орловско-Курской областей, то есть как бы рассекает Комарицкую волость пополам. И не смотря на это некое этническое различие, мы видим что многие века эти земли были соединены в единое целое что говорит о глубокой исторической, духовной и некой более глубокой этнической общности людей на них проживающих. Нельзя не отметить тот факт, что П.И. Якобий послал рукопись своей еще не изданной книги Д.О. Святскому, подобное совершенно не возможно для современных исследователей ворующих беззастенчиво все что только можно друг у друга. Остается только удивляться благородству этих людей и самоотверженному желанию продвигаться в постижении истины.

Сегодня работа Даниила Осиповича Святского актуальна для нас как и сто лет назад и является для нас столь же новой как и когда то она была в 1908 году. Это и не удивительно. Почти весь 20 век никакого движения в изучении этого вопроса не было и эта книга провалялась на дальних полках в нескольких архивах и библиотеках фонды которых по факту были не доступны широкой публике. То есть, эта книга была удалена из библиотек и архивов Орловской и Брянской областей, условно с 1917 года по 2010, и хоть по пару экземпляров было в Москве и СПб, но они были доступны только единицам. Почти весь 20 век, исторические исследования в России были еще более политизированы и цензурированы чем даже в подцензурной самовластной царской России. Свободы не было никогда, нет и никогда не будет..., но было, есть и будет желание людей иметь знание и стремление людей к обладанию истиной. Эта борьба идет с переменным успехом и одной из замечательных побед в этой битве является то что эта книга была найдена и удалось ее опубликовать в открытом для всех доступе.

С публикации этой книги надо было начинать публикацию материалов сайта, но все не так просто в нашей жизни, обстоятельства складывались по другому от желаемого. Много времени занял перевод скана в текстовой формат. Первые тридцать страниц были переведены в doc фомат бесценными для нас трудами потомка жителей Комарицкой волости Дмитрия Михайловича Плетнёва, что то набрал я и другие волонтеры. Пока книга висела частью в DOC, частью в JPG.

Блистательно закончил работу по отцифровке остававшихся не отцифрованными 62-113 и 122-152 страниц книги в удобный для чтения формат Д.С. Сенчуров сделав всем жителям нашей бесконечно прекрасной Земли безвозмездный подарок на Рождество 2025 и Новый 2026 год. Скачать цифровую версию книги и если хотите заказать печатную версию в комментах под публикацией можно этой по ссылке.

Доступен и оригинальный скан книги с ятями и прочими сложностями написания дореформенного языка ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК... (200 Mb)

Будем благодарны всем кто сможет оказать любую помощь по переводу и других материалов в doc формат

С. Кочевых

П р е д и с л о в и е

Предлагаемый труд составлен, главным образом, на основанни имеющихся уже в литературе данных, частью - же на основании собственных изысканий. В конце книги приложен список всех как литературных, так и добытых нами материалов, которыми мы руководствовались при составлении очерка, с указанием условных сокращений.

Пионером в историографии Севска и Комарицкой волости является покойный историк орловского края Г. М. Пясецкий. В двух своих произведениях «Севская епархия» и «История Орловской епархии», напечатанных в «Орловских Епархиальных Ведомостях» за разные годы, он дал основные контуры истории интересующего нас края. Затем напасал «Исторический очерк города Севска и его уезда», остававшийся долго в рукописи и увидевший свет лишь последнее время, уже после его смерти (напечатан во втором томе «Сборник Орловского церков.- археологического общества» 1906г.). Но при всей своей ценности, эти труды имеют и свои недостатки и к тому - же значительно уже устарели.

Труды Г. М. Пясецкого, собственно говоря, даже нельзя назвать строго историей. Это скорее материалы к истории, т. к. самостоятельного Пясецкий дает очень мало. А если и дает где, то исторические события оцениваются им сквозь призму церковности, и освещение их делается под углом зрения традиций Иловайского. Кроме того, у него почти не разработана история экономического состояния края в древнее время. Мы же сошли совершенно с этого архаического пути разработки истории местного края и старались, насколько было возможно, поставить всю свою работу на научную почву, обращаясь - когда это требовалось, за справками к трудам таких корифеев русской исторической мысли, как проф. Ключевский и Милюков. В главе же «Экономическое состояние волости в 17 и начале 18 в.», а также отчасти и в других главах своей работы мы постарались детально проследить экономическую историю местного края, что является очень важным для понимания развертывавшихся здесь исторических событий.

Всем лицам и учреждениям, помогавшим нам своими указаниями, сообщениями, добыванием материалов, присылкою книг и вообще содействовавшим появлению этого очерка в свет, приносим благодарность.

Д. Святский

Севск. Орловская губерния.
1908 год

I. Характер местности, влияние её на население

По своему положению на границе доисторического ледника, чернозема, леса и степи, - территория нынешней Орловской губ. и в частности Комарицкой волости [1] представляет собою местность переходного характера, часть так называемой лесостепной области России. Южнее начинается уже настоящая степь, а севернее - лесная область. Что касается других, малолесистых уездов Орловской губергии, например Елецкого, Малоархангельского и Ливенского, то существование там степи есть исторический факт. В книге «Большого чертежа» она названа степью „Раковыя Колки" (Мин. 4, в Тр. 1901 - 2 г.). В Комарицкой волости хотя и не было настоящей степи, но отдельные степные целины существовали вплоть до 18 столетия. В грамоте Петра I, по которой в 1701 г. были наделены «порозжею землею» севские рейторы, прямо упоминается «дикое поле». Так назывались в то время степные пространства [2].

Ботанические исследования, произведенные мною в 1903 - 1905 годах в севском уезде, показали присутствие некоторых степных растений, по-видимому, обитающих здесь с давнего времени и уцелевших теперь по склонам и обнажениям (Святский. Очерк растительности Севского уезда»). Это же подтверждается и почвенными исследованиями И. К. Фрейберга и его сотрудников, констатировавших здесь присутствие настоящего чернозема и лесостепных земель. (См. Почвенные карты Севского и Дмитр. уездов). С другой же стороны различный рукописи и предания считают Севск городом, окружённым лесами. Архидиакон Павел Алеппский, сопровождавший антиохайского патриарха Макария в Москву в 1654 году, описывает в своем дневнике большие леса, тянувшиеся от Путивля до Севска. Чаща лесная настолько была густа, что узкая Московская дорога была завалена лежащими поперёк вековыми деревьями; путникам это причиняло большие неприятности, т. к. при переезде через них, колеса поднимались и потом падали с такой силою «что у нас в животе разрывались внутренности», говорит Павел, а сдвинуть деревья не было никакой возможности. Только путь от реки Севы до реки Неруссы лежал в нелесной области. Павел описывает виденные им здесь полевые работы. «Местами - же, говорит он, лес рубят и расчищают землю для посева». За рекой Неруссой снова начинались леса «из сосен и елей, из которых делают корабельные мачты». Эти Нерусские дебри и были началом знаменитых в истории Брынских (Брянских) лесов.

В указанной выше грамоте Петра I, а также в грамотах Михаила Федоровича упоминаются также леса и „дикия дубровы", окружавшее город в бассейнах рек Марицы и Сосницы, а также перелоги, под которыми подразумевались большей частью заброшенные распаханные места, поросшие лесом. Наряду с этим упоминаются также «сеножатныя угодия» в лугах и земля паханная. На плане 1779 года, под самым Севском нынешняя луговая долина реки Марицы закрашена лесом, а около северной и восточной части города леса существовали до 60 годов прошлого столетия; всё вообще говорит за то, что раньше, в особенности на юге и севере нынешнего Севского уезда, лесов было больше и теперь они во многих местах вырублены; но на ряду же с этим нужно признать, что уже в глубокой древности (16 – 17 веках) в бассейнах реки Севы и реки Усожи не было сплошных лесов и местность отличалась более открытым горизонтом. Одним словом, на территории Севского уезда мы находим как теперь, так и прежде целый ряд переходов от дремучих лесов к чисто луговым и степным картинам.

Известные ботанические особенности страны, рельеф поверхности, распределение речных систем, безусловно, влияют на ход истории тех племен, которые расселились в данной местности. Что касается значения лесов, то, не говоря уже о материале, который они поставляют для жилищ и разных поделок, они заменяли нашему предку горы и замки во время обороны, служили русским отшельникам своеобразной Фиваидской пустыней, а многочисленные монастырские обители стали опорными пунктами для крестьянского расселения (Ключев. I, 70). И в самом деле, еще в глубокой древности, когда впервые встречается само имя Севска (12 в.), есть основание предполагать существование на севере Комарицкой волости, в дебрях Нерусских лесов Столбовского Николаевского монастыря.

В то же время, раздольная и привольная степь, граничившая с этими лесами воспитала вольного, «гулящаго» и «слободнаго» человека, представляющего собою полный контраст северному лесному монаху (Ключев. I, 70). Постоянная близость к кочевникам, вечная необеспеченность существования выработали ловкость и удаль у степного человека. «Вольность» эта у жителей Комарицкой волости долго не переводилась и особенно ярко сказалась впоследствии, в эпоху самозванцев, т. к. последние нашли себе в её жителях большую поддержку.

Речные системы имели также не малое влияние на историю. По их бассейнам расселялся первобытный человеке, старался держаться ближе к берегам многоводных рек, чтобы пользоваться их дарами, нередко даже поселяясь на самих реках устраивая свайные постройки, чтобы укрыться от дикого зверя, что имело место по-видимому, и в Севской области. По бассейнам же главных рек сложились и политические области (например Черниговская область в бассейне реки Десны и её притоков), а на берегах выдающихся рек выросли первые города (Севск на Севе, Радогощь на Неруссе).

[1] В состав Комарицкой вол., кроме нынешнего Севского уезда входила также большая часть Дмитровского у. Орлов. губ. до границы, идущей от Водоцкого на Столбище и Лобаново, часть Дмитриевского у. Курской губ., до границы, идущей от Калиновки на Гремячее и Дмитриев, и часть Трубчевск. у., захватывавшая села Салтановку, Глинское и Кокоревку.

[2] Село Жихаревка Дмитровского у. в 1711 г. носило название «Дикого поля» (Ист. оп. цер. ор. еп. 198). Село Пробожъе поле получило свое название вероятно от пробы дикаго поля, т. е. распашки степной целины.

2. Первобытные обитатели

Вопрос о том, кто были первобытными обитателями Комарицкой волости? - отодвигаете нас в седую даль веков и потому сопряжён для историка с большими затруднениями, нелегко поддаваясь разрешению. Геродот рассказывает, что еще в 5 веке до Р. X, через 20 дней пути от Черного моря, севернее Скифов жили Меленхлены. Эта область за 20 дней пути от линии Одесса - Керчь, т.е. за 700 верст к северу, совпадает с линией Брянск - Ливны, т.е. с нынешним Орловским краем. Немного южнее Геродот помещает Андрофагов, т.е. как раз там, где находится Комарицкая волость («Епар. Вед.» 1907 г. № 37). Что это были за народности? - судить очень трудно, не рискуя перейти из области истории в область мифологи, хотя например Орловский историк А. Н. Шульгин прямо считал Андрофагов и Меленхленов за исторических аборигенов Орловского края. Обратимся лучше к более надежному источнику, чем Геродот, хотя и позднейшему - к нашей «Начальной Летописи». О первых обитателях Орловской губернии там сказано следующее: «Беста бо два брата в Лясех, Родим и другой Вятко и пришедша седоша, Родим на Сожу и прозвашаяся Родимичи; Вятко-же седе с родом своим на Оце, от него же и прозвашаяся Вятичи. Друзии-же седоша по Десне и по Селеи и по Суле и нарекошаяся Северо» (цитир. Ор. еп. 5). В этой выдержке речь идет о расселении по нынешней территории Орловской и смежным губерниям славянских племен. Полагают, что пришедшие сюда славяне были родом с Карпат - нынешней Галиции, причем историки переселение их относят не позже, как к 5-7 веку по Р. X. (Милюк. 42). При этом, проф. Ключевский полагает, что Родим и Вятко названы «братьями в лясех» потому, что пришли они из Галиции, тогдашней Червонной Руси, которая в эпоху появления Летописного Свода считалась Ляшской землею (Ключ. I, 126—127).

Но думают также, что под Родимом, Вяткою и Севером не следует подразумевать непременно родоначальников племён. Кто дает название народу, тот не является еще родоначальником этого народа. Три князя из племени Русь, по мнению проф. Евсеева («Епар. Вед.» 1907 № 37) не были родоначальниками русского народа, но только объединили своими именами все существовавшие уже здесь племена кривичей полян, северян и прочих. Таким образом, Родим и Вятко, сами по себе, действительно могли быть «братьями в лясех», объединившими частью пришедших с ними славян, частью те племена, которые они застали уже обитающими на равнине Орловского края. На самом деле, изыскания историков и лингвистов приводят именно к такому соображению.

Географические названия обыкновенно сохраняются долго спустя после того, как исчезает народ, давший эти названия. Чуждые и непонятные для современника, они оживают у лингвиста и могут нам рассказать много любопытного про седую старину. Всем известны многочисленные названия русских рек, кончающиеся на ма и ва: Москва, Кострома, а также ближайшая к Комарицкой волости, или в ней самой находящиеся - Крома, Кутьма, Болва, Куява, Надва, Калахва, Сева [1] . Лингвист Веске показал, что это в сущности один и тот же суффикс, по-фински означающий: „воду". Отсюда например, Москва значит - мутная вода, Кутьма - жилая или домовая река (куд - по-фински означает комнату, помещение. Отсюда «закута» - дурное помещение), Куява - дубовая река (куэ - по-вотяцки означает дуб), Калахва - крепостная река (калах, калэ - крепость). Калахва, действительно берет начало двумя истоками у Верхнего и Нижнего Городка, старых городищ, бывших, быть может, некогда крепостями. Название реки Оки представляет собою испорченное финское joki - река.

Следя за этими названиями по карте России, мы приходим к заключению, что племя, которое давало эти имена, распространялось когда то с северо востока России далеко на юго-запад, переходя в бассейн Днепра, - именно в область его верхних и левых притоков, кончая Десной. В настоящее время, к востоку от всей этой полосы живут два близких друг другу племени финнов - мордва и черемисы. В «Начальной Летописи» упоминаются еще другие племена: мурома, весь и меря. Поселения мери, по историческим указаниям, как раз соответствуют только - что очерченной площади распространения географических названий. Черемисы же до сих пор называют себя мерей (мар, мари), и из их языка объясняется целая масса местных названий рек, городов, деревень и урочищ в губерниях центральной России. Таким образом, весьма вероятно, что древнейшим, нам известным населением центрального междуречья были восточные финны. По указанию «Начальной Летописи» финское племя Мери населяло область озер Переяславского и Ростовского. Но есть основание думать, что отдельные колонии мери среди населения другой финской расы были распространены далеко на юг. Это подтверждается историческим указанием о том, что князь Владимир Киевский, как некогда Ассирийские и Вавилонские цари, переселял на юг колонии северных инородцев. Корень «мар» являющийся этническим, обозначением у современных черемисс, встречается очень часто в географической номенклатуре средней России и в частности Орловской и даже более южных губерний (Ключ. I, 360 - 862,- Мин. I, 42 - 43; Якоб. 12, 14, 86). Возможно, что колонии мери особенно были распространены на территории Комарицкой волости. Под Севском в реку Севу впадает река Марица, в названии которой, по-видимому, ясно звучит этнический слог самого названия племени Мери (Мар, мари) [2]. От реки же Марицы получила название и сама Комарицкая волость. В грамоте Михаила Федоровича 1643 году Комарицкая волость против всякого обыкновения названа прямо Марицкой волостью [3].

Географическая номенклатура Севского, Дмитровского и других уездов Орловской губернии при подробном её разборе не оставляет никакого сомнения в том, что некогда здесь, действительно, обитали финские народности. Древнейшие поселения их сосредоточивались, вероятно, на берегах видных рек и на местах более или менее свободных от лесов, полевых и каменистых. Отсюда и названия, оканчивающиеся на ва и ма (Сева.) [4], Калахва, Язма - в Дмитровском уезде, на иж - камень на пермяцком и зырянском языках (Литиж, Причиж, Чемлиж, Фотивиж - в Севском уезде, и Болдиж - в Дмитровском уезде), на иб - поле по-вотяцки (река Ибуш в Дмитровком уезде = полевая река). В названии Болдиж, кроме окончания иж, корень болд - на вотяцком языке обозначает, общественное для целого округа молебствие и жертвоприношение. Болдиж, действительно, очень древнее поселение и упоминается в Летописях еще в 12 веке. Д-р П. И. Якобий насчитывает в Дмитровском уезде 85, а в Севском 69 финнских географических названий, но, несомненно, их даже больше. (Якоб. 19, 26, 44, 68). В своей работе, посвященной вопросу о первоначальных обитателях Орловской губернии, он высказывает предположение, что Вятичи, занимавшие в Орловской губернии территорию уездов Мценского, Волховского, Карачевского, Брянского, Орловского, Кромского и Дмитровского были даже не финнско-славянским, а чисто финским племенем, каким, в сущности, является, по его мнению, и современное сельское население этих уездов. Взгляд свой д-р Якобий основывает кроме географической номенклатуры, главным образом, на своих психиатрических наблюдениях, по которым население, как раз тех уездов, где по летописям обитали вятичи, отличается наиболее повышенной психической заболеваемостью (кликушество, гетеризм, возвращение к шаманству), присущей финскому племени. Наибольшее процентное отношение финских географических названий к площади уезда падает на территорию тех же уездов.

Но если даже допустить, что Вятичи, т.е. аборигены центральных уездов Орловской губернии были действительно чистыми финнами, то этого еще нельзя сказать про аборигенов Севского уезда. Западные уезды Орловской губернии представляют более слабый процент психической заболеваемости и меньшее число географических названий финского происхождения. Относительно же Севского уезда можно отметить, что оба эти элементы представлены более интенсивно в северной части и гораздо слабее в южной. Но, в общем, получается впечатление, как будто здесь раса населения сменилась, как будто вятичи были оттеснены к северу и востоку, отступили и оставили свои земли и жилища русским. На это же указываете название реки Неруссы, которая могла быть юго восточной границей финского и северо-восточной славянского племен (Якоб. 55, 89, 179), Дмитровский же уезд лежал всецело в полосе указанных вятических особенностей. Таким образом, на территории Комарицкой волости обитали как финны, так и славяне, причем Севский уезд, согласно „Начальной Летописи" населяла часть Северян.

Интересные выводы д-ра Якобия, конечно, могли бы подтвердиться исследованием древних курганов и городищ Орловского края, в большинстве своем еще не раскопанных и потому-то в настоящее время исследователи Орловской старины заинтересованы этими раскопками.

Древнейшим, доисторическим обитателем Комарицкой волости, если судить по некоторым археологическим указателям и памятникам, найденным в этой области, был грубый дикарь, вся жизнь которого являлась сплошной, ожесточенной борьбой за своё существование, которое он отстаивал с неуклюжим кремневым топором в руках. Этот дикий человек, вместе со своей семьей, ютился в непроходимых чащах лесов, насыпая земляной окоп - «городище» и огораживая свои поселения остроконечным тыном - прототипом всех русских «острогов» (крепостей) [5]. История культуры указываете нам также на то, что нередко первобытный человек устраивал свои поселения на озерах и реках, в виде свайных построек и плотов. Подобные жилища ограждали его от диких зверей. У Севских аборигенов, по-видимому, отчасти был такой же способ расселения, на что указывают плоты, сработанные при помощи каменных орудий и найденные в севских болотах, близ города Севска, в первой половине прошлого столетия [6]. Остатки деятельности человека каменного века - кремневые орудия и глиняная посуда также встречались в Севской области, при раскопах и случайных находках. Так, например, близ села Доброводья был найден порядочный кремневой кинжал, сыгравший, быть может, очень важную роль в жизни какого-нибудь здешнего аборигена [7]. При раскопке одного из курганов, находящегося близь села Марицкого Хутора, в 1907 году членом Орловской Архивной Комиссии В. М. Турчаниновым был найден кремневой осколок вроде стрелы и черепок глиняной посуды. Сам курган оказался не могильником, как это предполагалось сначала, а городищем, устроенном на болоте, в лесу, который существовал здесь раньше и виден еще на плане 1779 года. Внутренность кургана оказалась состоящей из глины с правильными прослойками известкового или цементированного вещества, разделяющего площадь кургана на более пли менее правильные части, вроде ячеек, в несколько этажей. По сторонам этой площади заметны следы истлевших поперечных и продольных деревянных брусьев [8]. Быть может, это и есть одна из тех свайных построек, которую разумел Пясецкий. Нам известно, например, что самый большой и ближайший к Севску курган (здесь, в долине риеки Марицы их всех насчитывается до 5 - 6) был раскопан уже давно, еще при постройке на его месте усадьбы завода Моханькова.

Из других городищ в Севского уезда были раскопаны пока только два - близь села Борщева и Брасова. В первом были найдены черепки глиняной посуды, с разнообразными орнаментами, железный нож и кремневые орудия. Брасовское городище находится недалеко от хутора Локоть. Оно стоить в лесу и само покрыто сосновым лесом. Находки оказались небольшими: толстые черепки глиняной посуды, иногда грубо орнаментированные, и громадный глиняный обожженный котел, суживающейся книзу усеченной воронкой, вмазанный в яму. Размерь котла - 300 сантиметров в диаметре в верхней окружности и 100 - в нижней, высота 1 сажень. На дне котла найдены угли. По соседству с ямой, в которую был вмазан котел, находится другая яма, меньших размеров, с небольшой канавкой, идущей к котлу. Раскопки велись от имени Орловского Церковного Историко-Археологического Общества под наблюдением председателя его Евсеева. (Епарх. Вед. 1906 г. № 34, 938).

Кроме городищ, в Комарицкой волости есть много курганов, из которых некоторые, вроде того, который был раскопан под селом Марицким хутором, вероятно те же городища. Другие же оказываются древними могильниками, в которых аборигены этой области хоронили своих умерших [9]. Раскопки этих курганов - могильников оказываются в особенности важными, при суждении о верованиях, нравах и обычаях местного первобытного населения. Пока раскопаны только некоторые курганы на севере волости, под наблюдением того - же проф. Евсеева, причем результаты оказались следующие: из 32 курганов, указанных в примечании, близь села Святого оказались в наличности только 3; все остальные были распаханы, хотя крестьяне очень точно указывали места их расположения. Раскопаны были 3 сохранившихся и 2 из недавно распаханных. Тип погребения во всех 5 курганах оказался одинаковым. В курганах были обнаружены человеческие костяки, у некоторых на руках обломки браслетов, проволочное кольцо, проволочные спиральные височные кольца. В одном кургане остатки деревянного гробовища, в другом - костяк обложен берестой, около кости правой руки лежали угли. Около Салтановки оказалась целая группа в 37 курганов. Раскопаны 3. Во всех найдены костяки, протянутые с запада на восток, череп у каждого лежит на левом виске. Найден кусок глиняного горшка без орнамента, уголь и зола, в другом - масса черепков горшка и кусок обожженного кварца. Погребение совершено близь поверхности почвы (Епар. Вед. 1906 г. № 34, 937 - 938). О погребении своих умерших родимичами, северянами и вятичами Начальная Летопись рассказывает следующее: «И аще-кто умираше, творяху тризну над ним, и по сем творяху кладу велику и возложахуть на кладу мертвеца и сожигаху; и по семъ, собравше кости, влагаху в сосуд мал и постовляху на столпе, на путех, еже творят Вятичи и ныне» (цитир. по Пясецк. Ор. еп. 6). Г. М. Пясецкий и А. Н. Шульгин понимали буквально рассказ летописца, что урны ставились на столбах, при перекрестках дорог (Ор. еп. 6 - 7; Мин. 30); при этом Пясецкий прямо заявляет, что время ниспровергло древние урны и развеяло хранившийся в них прах, а Шульгин, имея в виду находки остатков трупосожигания в могильниках и их несоответствие буквально понимаемым им словам Летописи, относит эти трупосожигания,. положенные внутри кургана, к Меленхленам и Андрофагам, обитавшим здесь, по его мнению, до пришествия северян и вятичей, видя в этом своем объяснении, очевидно, косвенное доказательство существования самих Андрофагов и Меленхленов, и оставляя урны на столбах за северянами и вятичами. Но по принятому теперь в науке воззрению, под «столпом» надо разуметь именно курган, а урны с костями, и пеплом «ставившиеся на него» - остатки трупосожигания, закапывающиеся в этот могильник (См. Рожков. Русск. История с социологич. точки зрения, т. I).

Остатки трупосожигания, положенные в глиняный горшок (урну) и зарытые в курган («столп»), действительно были находимы в Болховском уезде Орловской губернии, и по мнению проф. Евсеева как раз соответствуют погребению, описанному в летописи, как оно понимается ныне (Еп. Вед. № 34, 1906 г. 940). Находки - же в курганах крайнего северо-запада Комарицкой волости не соответствуют этому погребению. Но тот же самый проф. Евсеев относить их все же к Северянам, или даже к Родимичам - западным или юго-западным соседям вятичей, руководясь в этом случае, вероятно, тем соображением, что в эпоху появления летописного свода северяне и родимичи, по-видимому, уже перешли к иному обряду погребения, тогда как у вятичей погребение «на столпах» существовало еще при летописце - «еже творят вятичи и ныне» - (Епарх. Вед. 1907 г. № 37, 701). Любопытно привести здесь одно предание, касающееся большого кургана с крышеобразной верхушкой, находящегося у села Игрицкого. Это предание записано в церковной летописи села Пьянова, откуда мы и извлекаем его. Князёк села Пьянова по прозванию Панов, преследуемый князем села Асовицы, спасался бегством в челне, вниз но реке Усоже, но около села Игрицкого был настигнуть врагами и „на меч свой зарезался". Дружина его наносила шапками земляной курган на месте могилы своего князя.

[1] Нынешнее название реки «Сев» в грамотах уже 17 века пишется «Сева»

[2] Д-р П. И. Якобий, приславший нам свою интересную книгу «Вятичи в Орлов. губ.», пока еще не вышедшую официально в свет, с любезным разрешением воспользоваться ею, в качестве пособия, независимо от нас высказывает такое же предположение, что в названии реки Марицы слог мари, несомненно, есть этническое обозначение черемисс. В Вятской губернии название мари - сола буквально означает «черемисское селение».
В окрестностях Севска встречаются названия урочищ, в которых звучит все тот - же корень. Так например, под селом Селечней есть Подомарева дубрава, под Стрелецкой слободой Маринин лог, Марин овраг. Последний на плане Чемесова 1779 г. назван оврагом Моран. Известно еще село Морево Дмитровского уезда.
Полагают также, что название «Марица» чисто славянского происхождения и дано по имени известной реки того же названия; на Балканском полуострове - славянами, выходцами из этого края.

[3] Д-р Якобий говорит, что пермяки называют себя „Коми". Комай- личное вотяцкое имя (Якоб. 85). Не составилось ли название Комарицкая волость из двух, слившихся впоследствии этнических корней коми + мари?
Орловский историк Г. М. Пясецкий также одно время предполагал, что название Комарицкая волости произошло от реки Марицы (Ко + марица, т. е. волость, прилегающая к Марице) - (Сев. еп. 1643), но потом (Ор. епар. 136) начал производить его от слова “Камара” (камера), под которым в эпоху завоевания этого края Литвою, подразумевалась область, отчисленная вместе со своими доходами к королевскую (камерарную = дворцовую) собственность.

[4] Некоторые производят слово «Сева» от посева или сева хлебов, причем в подтверждение этого указывают на герб Севска - сноп хлеба на поле. Но ведь слово „посев" уже позднейшего чисто славянского происхождения, а о самом гербе, конечно, и говорить не приходится. Г. М. Пясецкий производил слово «Севск» от северян (Сб. П, 5). Думают, что соседний город с Севском Новгород - Северский назван так в отличие от Севска, как „Новый город Севск".

[5] По сведениям, добытым через волостные правления в 1873 г., в Севском уезде известны след. городища: 1) в 3 в. от с. Брасова, посреди Курьей рощи, 2) на бер. р. Зевры близ д. Сныткиной, 3) около Николаевск, хут. и с. Аркин, 4) и 5) два городища около Гавриловой Гуты, 6) городок в Холмецкой лесной даче, 7) внутри с Пьянова, 8) урочище Городок близь с. Казинки, 9) городок близь Подгородней слободки, за с. Невдольском, со следами каменной кладки; в Дмитровском у.- 10). 11) и 12) близь с. Столбова - Винокуров, Зеленый и Зуев лога, 13) городок около с. Лабок, 14) около дер. Сергеевой, 15) городище около Поповки и «строги», 16) городище около дер. Городное, 17) в 7 вер. от сельца Хлынина и 18) в 2 в. от Большого Кричина к дер. Ворониной. (Л. Пупарев. Материалы для Истории и статистики Орлов, губ. т. I. стр. 89—97).

[6] К сожалению, Г. М. Пясецкий, у которого мы цитируем это сообщение (Сб, II, 8), не указывает, откуда он его заимствовал.

[7] Этот кремневый кинжал был передан Е. Д. Постельниковым в Музей Орлов. Архив. Комиссии через А. Н. Шульгина.

[8] Описанный курган, по заявление гр. Уваровой принадлежит совершенно к новому, незнакомому нашим археологам типу курганов.

[9] По сведениям, добытым через волостные правления в 1873 г., в Севском и Дмитровском уездах оказались следущие курганы; по берегу Севы около Добруни, по б. Гаремли, по б. Усожи близь с. Игрицкого, по б. Неруссы за Бобрином, на р. Нессе близь Брянцева, три около Кочетовки, на р. Осмони близь с. Троянова, на р. Летче близь Городища, около дер. Глушьи, между Нижним Городцем и Турищевым в бассейне р. Навли, 3 кургана около Бальшова, 32 в окрестности с. Святого, 10 около Салтановки и 10 около Глинского. (А. Пупарев. Матер. 89 - 97)

3. Образ жизни и религия первоначальных обитателей;
появления христианства

Местная курганная летопись дала нам пока еще очень мало результатов, чтобы только с её помощью можно было говорить об образе жизни первоначальных обитателей Комарицкой волости и их религии. Приходится обращаться к древним запискам и летописям. Выше мы говорили о предположении, по которому Орловский край был населен скифскими племенами Меленхленов и Андрофагов еще задолго до Р. X. Византийский посол Приск Понтийский, посетивший скифов, среди которых находился Аттила, в своих записках (448 г.) так описывает скифские народности, называя их «сборищем разных народов»: «сказанные народы отличаются замечательным гостеприимством и радушием; иноземцы, поселившиеся между ними, ведут жизнь спокойную и беззаботную; на встречу Аттиле выходят девушки, держась за руки и распевая песни (хороводь?), а жена главного скифского вельможи принимает Аттилу у порога своего дома угощением (хлеб-соль?); скифские рабыни, окружающие жену Аттилы, испещряют разноцветными вышивными узорами полотняные покрывала». Вдаваясь в частности, Впрыск упоминает, что скифы стригут волосы в кружок, парятся в банях, пьют «медос (мед?) и питье, добываемое из ячменя, «кимос» (квас?). Дворцы были построены из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесены деревянною оградою, украшенною башнями. (Сб. I, 176).

Что касается более определенного к Комарицкой волости племени северян, то о них рассказывается следующее в Начальной летописи: «И Родимичи и Вятичи и Север один обычай имяху: живяху в лесе, яко-же всякий зверь, ядуще все нечисто; срамословие в них пред отцы и снохами; брацы не бывают в них, но игрища меж селы: схожахуся на игрища, па плясанье и на вся бесовская песни, и ту умыкаху себе жены, с нею кто совешав прежде, имяху-же и по две и по три жены». (Цитир. Ор. еп. 6). Разумеется, автор летописного свода, какой-нибудь простодушный монах, описывая жизнь северян и вятичей, считает их «неведущими Закона Божия и творящими себе закон», желая выставить в лучшем свете своих соплеменников - полян. На самом же деле, нет ничего ужасного в их образе жизни, если мы будем смотреть на дело с точки зрения истории культуры. Обычай «умыкания» жён на игрищах, по мнению проф. Ключевского, до сих пор сохранил свои следы в распространенной игре в горелки. Интимные отношения отцов со снохами встречаются и теперь в семьях.

Под 859 г. в Начальной летописи упоминается о том, что козары «на Полянех и на Северех и на Вятичех, имаху по белей виверице от дыма», т. е. что северяне вместе со своими соседями попали под власть козар, и последние наложили на них дань по белке, или векше. Были ли это звериные шкуры, или металлические деньги, однозначащие с прежним меновым денежным знаком, решить трудно. «Белью» иногда назывались вообще белые, серебряные монеты, в отличие от черных, медных монет. Цена векши, принимая во внимание расчет Прозоровского по «Русской Правде», равнялась 1 1/3 коп. (Тр. 1901 и 2 г. Мин. 23). Пясецкий же под «белью и веревицей» понимает два денежных знака - звериные шкуры белки и горностая (Сев. оп. 1664). Позднее козарами бралась уже настоящая денежная подать - по «шелягу от рала», т. е. с сохи, что указывает уже на существование у северян земледелия, даже в такое отдаленное от нас время (964 г.). В это же время они занимались и торговлей со своими соседями, а также и с самими козарами, т. к. еще в 7 веке через посредство Арабов, из Азии у них появились в большом количестве бронза, стекло, серебро и железо. (Мин. 29). Религия северян и вятичей, как и других славян, по-видимому, состояла в обоготворении великих и грозных сил природы. «Начальная Летопись», «Слово о полку Игореве», народные предания и указания иностранных писателей сохранили нам названия славянских божеств; это - имена Перуна, бога молнии и грома, Сварога - бога неба, Ярилы (Купало) и Даждь - бога, или Хорса, с именами которых олицетворялось солнце. (Слово «хоровод», или «коровод», по-видимому, произошло от Хорса и однозначащего ему древнеперсидского Кирос или Корос), Стри - бога, управляющего ветрами, Кощея и Бабы-Яги, властителей зимней стужи и метелей. Упоминаются также имена Волоса или Велеса, скотского бога, Мокоши или Лады - женского божества, покровительницы жен-родильниц. На ряду с этим известны Род и Роженицы, Виллы - божества того же порядка, но занимающего в иерархическом порядке низшую ступень. Далее идет целый ряд второстепенных божеств, так сказать - славянских пенатов - это домовой, леший, водяной, русалки, полевик и Бука, которым стращали и стращают еще и теперь детей [1] (Пясецкий. о св. Кукше, 18; Сб. II, 6; Забелин. Языч. религия рус. славян. Хрест. 1, 32 - 28; Орл. Кален. 1903 г., 49).

Поклонение и служение этим божествам происходило, обыкновенно, у берегов священных рек, озер, ключей и колодцев, у заповедных дуплистых деревьев, в священных лесах и рощах. Святилище, где помещалось священное дерево или источник, обыкновенно отгораживалось кольями, иногда завешивались тканями, брошенными на ветви, куда не было позволено переступать без особенной нужды. Нередко, во время молитв, зажигались священные костры, происходили гадания о судьбе. Все это сохранилось и до сих пор у русского народа, в виде разнообразных обычаев, приуроченных уже к христианским праздникам: бросания в воду венков, увешивания деревьев цветными лоскутками, зажигания костров под Ивана Купала, бросания жребия в церкви или около неё - этого, своего рода, гадания о судьбе, - молебствий у колодцев и других местах и проч. (Хрест. I, 38). Сохранившиеся, например, по местам народные гулянья в понедельник первой недели Петрова поста, так называемые «Розыгри» являются остатком языческого празднования Яриле - богу солнца. Севчане, с давних пор отправляются в этот день на Рождественскую часовню, находящуюся недалеко от города. Здесь перед статуей, изображающей сидящего Спасителя, поются в этот день молебны и читаются акафисты. В народе празднование это носит название «ломоносов», в воспоминание, быть может, бывавших здесь прежде кулачных боев, которыми оканчивалось празднование.

Устраивали, или нет славяне изображения своих богов? - сказать трудно, но надо думать, что сохранившийся обычай в некоторых местах России делать чучела в день Ивана Купала, уцелевшие в Малороссии, так называемые, «Каменные бабы», сильная приверженность нашего народа к фигурным, резным и выточенным из дерева или камня иконам - говорит за это. Такие иконы-статуи особенно сильно были распространены в прежнее время и лишь вследствие синодского указа 1767 г., изданного по инициативе Екатерины (Ор. еп. 649), которым запрещалось держать в церквах «непристойные изображения на подобии эллинских богов», эти статуи, изображавшие преимущественно св. Николая и особенно Параскеву Пятницу и Екатерину, тщательно украшенные женскими платьями, разноцветными лентами и ожерельями, были отбираемы и впоследствии уничтожаемы. Впрочем, некоторые из них сохранились не только в музеях, но и в церквах, как например, каменная статуя св. Николая в Мценском соборе, такая же деревянная статуя в Площанском Севском монастыре, только что упомянутая деревянная статуя сидящего и скорбящего Христа, на Рождественской часовне под Севском, у ключа, вытекающего из меловой скалы, под сводами часовни, и статуя Параскевы Пятницы в церкви села Коротецкого (Кошелева) Дмитровского уезда Орловской губернии.

Различные свойства, приписываемые славянами своим богам, были перенесены впоследствии ими на некоторых святых русской церкви. Подобная смесь элементов языческого и христианского, сохранившаяся в народе, служит лучшим историческим памятником пережитых верований давно минувшей эпохи. Таким образом, атрибуты Перуна-громовержца были приписаны пророку Илье, а почитание Волоса было перенесено на свякого Власия, Купало стал тождественным святому Ивану Предтечи и святой Аграфене (Иван - Купало и Аграфена - Купальница). Об этом говорится еще в «Стоглаве»; „Против праздника Иоанна Предтечи, против ночи и во весь день до ночи, мужи и жены, и дети в домах и по улице и, ходя по водам, глумы творят со всякими играми и всякими скоморошествами и песни сатанинскими, ночью в роще омываются водою и, пожар запалив, перескакаху по древнему некоему обычаю”. Обычай прыгать через костер сохранился всюду до наших дней.

Вера же в женскую богиню Мокошь постепенно трансформировалась в почитание святой Праскевы Пятницы и, наконец - недельного дня Пятницы. Еще в поучительных словах 14 века говорится, что идоломольцы бабы, не токмо худые люди, но и богатых мужей жены» молились и ставили трапезу (т. е. приносили жертву) Вилам и Мокоши. Параскева Пятница, очевидно, заступила место Мокоши, тем более, что празднование последней также происходило в пятницу, как и римский праздник Венеры (Dies veneris - день пятницы). Но любопытно, то обстоятельство, что в древней Руси празднование недельного дня пятницы не всегда соединялось с поклонением святой Параскеве, а имело самостоятельное значение, при чем почиталось абстрактное представление дня пятницы, как конкретное. Кроме статуй самой Параскевы, деревянная, раскрашенная статуя «дня пятницы», иногда в виде женщины в восточном одеянии, с молитвенно простертыми руками, а иногда в виде простой бабы в поневе и лаптях, ставились в церквах, в особых шкафчиках, и народ молился перед этим идолом. А в крестных ходах под видом Пятницы «в день уреченный водят жонку простовласу и воздают ей честь и даже в уповании некия пользы», против чего возмущался “Духовный Регламент” (Из записок по церковного историка А. Е. Попова;. Хрест. 1; 49, 34).

Первые исторические указания о появлении в Орловском крае христианства относятся к вятичам, поселившимся по реке Оке. По преданию и исследованиям историков оно было принесено сюда иноками Кукшей и Никоном, между 1115 и 1141 годами из Киево-Печерского монастыря, которые кончили здесь свою миссию мученичеством. Кукша был, вероятно, сам вятич; ему, как одноплеменнику, знавшему язык своей родины, удобнее всего было выступить с проповедью христианства. Сторонник финского происхождения вятичей, д-р Якобий объясняет имя Кукши от финского кук - сухой, что означает аскета (Епар. Вед. № 33, 1906 г.). По свидетельству Г. М. Пясецкого (Сб. II, 7) между обитателями западных уездов Орловской губернии сохранилось предание о богатыре Куке, перед которым расступались леса и горы и который своей могучей силой передвигал реки и озера. Пясецкий же думает, что проповедь Кукши должна была начаться с западных пределов Орловской губернии и в том числе от Комарицкой волости, а отсюда перейти уже в область Оки, п. ч. реку Десна несомненно привела его из Киева сначала в Севский, а потом и другие западные уезды (Сб. II, 8). Нам думается, что сохранились и следы этой проповеди в виде древней столбовской иконы св. Николая, «явившейся» по преданию как раз в промежуток между указанными годами (1115 - 1141 гг.). О появлении этого образа сохранились две записи - одна, на оборотной стороне иконы, а другая на отдельной доске, в которых повествуется, что икона эта «явилась в 1134 году в уезде Севском, в стану Глодневском, в Комаричах, над рекою, называемой Ивушь (Ибушь), на столбе дубовом в Нерусских лесах... И от онаго времени устройся на том святом месте церковь древяная во имя великого чудотворца Николая и монастырь строительство назвася Николаевский Столбовский.... В сем 1760 г. оная чудотворная икона обновися (поновлена живописью). А всех по явлении сей святой иконы шесть сот двадцать пять лет» (прописью) [2]. Ныне на этом месте находится село Столбово.

Несколько позже появляется уже и другой очаг христанства в Комарицкой волости - это Площанская Николаевская пустынь, хотя первое рукописное свидетельство о ней относится к 1620 году, когда этот монастырь был возобновлен киевским иеромонахом Прокопием. На развалинах старого монастыря он нашел деревянную выточенную икону св. Николая, в виде архиерея, держащего в правой руке меч, а в левой ковчег в виде церкви. Предание утверждает, что Площанская икона св. Николая существует в этом монастыре с давних пор, до 17 столетия. Первоначально она явилась в Мценске, приплывши по реке с надписью: «Пошлите меня на Плосское место», то есть в Площанск. Тогда же это и было исполнено. (Е М. «Площанск. Богородицк. Пустынь», 4 - 6, 31). Город - же Мценск хотя и получил впервые христианство, как думают, от Кукши и Никона, будучи главным пунктом, их миссионерской деятельности, но только проповедь эта не была особенно успешной, и сами миссионеры были убиты. Язычество процветало здесь до 15 века, когда Московские князья начали в пределах своего княжества «неверующих просвещати во Христову веру», отправляя туда прежде всего войска и при нем миссионера. Мценск находился под их властью, и вот в одной древней рукописи читаем: «Во граде Мценске мнози беша неверующих во Христа Бога нашего. Тогда (1415 г.) послани быша от князей великих (Василия и брата его Андрея Дмитриевичей) вои со многим воинством, и от митрополита Фотия пресвитер. Живущие Мецняне устрашишася, и ратоваша на них». Таким образом, решительный князь, ревнующий о вере, не остановился перед насаждением христианства даже силою оружия, как это бывало и на западе. Далее, в рукописи рассказывается обычная в таких случаях легенда, что Мецняне, «ратовавшие на них, одержими бяху слепотою», и после увещаний роды Ходанов, Юшинкиев и Зикиев крестились. И вот тут-то на помощь оружию явилась икона св. Николая, выточенная из камня и «приплывшая» но реке. Эта икона изображает св. Николая в виде архиерея, держащего, как и Площанская, в одной руке меч, а в другой ковчег - церковь «в нем - же залог тела и крови Господня», очевидно, предусмотрительно положенных туда миссионером; последний, вероятно, принес с собою и самый образ (И. Соколов. Сказание о явлении иконы св. Николая во граде Мценске, 5, 9 - 10; Пясецкий - брошюра того же заглавия, 27 – 28).

Если сопоставить теперь предания - столбовское с историческими исследованиями о святом Кукше и мценское с площанским, то, нам кажется, можно будет уловить общую нить, которой связываются два, несомненно, исторических факта, однако же, похороненных для нас временем, но всплывающих теперь вновь лишь при историческом анализе и заключающихся в следующем: Первоначально христианство было занесено в землю северян Кукшею и Никоном в начале 12 века, при прохождение ими через эту область к вятичам. Вторично христианство появилось в Комарицкой волости с Оки в 15 веке, быть может из Мценска. Кукша и Никон, явившиеся в этот край, конечно, с иконами, могли одну из них оставить на пути, там, где нынешнее село Столбово Дмитровского уезда. Потом, в Комарицкую волость могли прийти с Оки какие-нибудь миссионеры и принести с собою несколько икон, в том числе, быть может, и деревянную статую Площанскую, снабдив её той же легендою («приплыл по воде»), которая была распространена в Мценске, - в то время, как войска московских князей с пресвитером (1415 г.) просвещали Мецнян (Пясец. о св. Кукше, 98; Соколов. Сказание.... 5). Но так как миссионеры Комарицкой волости остались неизвестными, то непонятное появление столбовской и площанской икон в такое отдаленное время, в Нерусских дебрях (в бассейне р. Неруссы), стали считать впоследствии чудом.

[1] Г. М. Пясецкий полагает, что название некоторых местностей в Орловском и Карачевском уездах Буковищами указывает на происходившее служение Буке в этих урочищах («О св. Кукше» 18). У восточной околицы с. Коростовки на лев. бер. Марицы есть урочище, слывущее у крестьян под тем же именем.

[2] Мы цитируем по указанно А. Е. Попова, специально проверявшего запись и сравнивавшего ее с указанием архиеп. Владимира Казанского (См. Епар, Вед. 1904 г. № 11, 303), при чем противоречия не оказалось (1134 + 625 = 1759). У Г. М. Пясецкого (Ор. еп. 125 - б) год явления иконы 1626; год поновления -1760; всех по явлении иконы - 605 лет, что приводит к абсурдному заключению (1760 - 605 = 1155) о двукратном явлении иконы, сбившем с толку самого Пясецкого. В „Ист. опис. цер. Ор. еп." т. 1; 188, ошибка Пясецкого исправлена.

4. Возникновение и начальная история
городов Севска, Болдижа и Радогоща (12—16 веках)

Область обитания северян и вятичей до 12 века была покрыта, по-видимому, непроходимыми, девственными лесами; нельзя было и думать проникнуть сквозь них из южной, Киевской Руси в северную, и обратно. Приходилось ехать, например, из Ростова и Мурома в Киев не прямою дорогою на Карачев, Севск, а делать большой объезд в сторону - на Тверь и Смоленск. “Уйти к вятичам, в лесную страну”, говорить проф. Ключевский, значило - спрятаться так, чтобы никто не нашел [1]. Народная былина об Илье Муромце - богатыре, крестьянском сыне, хорошо запомнила это время. Мифический герой, приехав в Киев, рассказывает богатырям за столом «у ласкового солнышка, у князя, у Владимира, каким путем он ехал:

«А проехал я дорогой прямоезжею
Из стольного града из Мурома,
Из того села Карачарова.
Говорят тут могучие богатыри:
А, ласково солнце, Владимир князь!
В очах детина завирается:
А где ему проехать дорогой прямоезжею;
Залегла та дорога тридцать лет
От того Соловья разбойника».

Очевидно, речь идет о Брянских (Брынских), Карачевских и Нерусских лесах, захватывающих, нынешнюю северную часть Севского уезда. Это предположение подтверждается и тем, что упоминаемые в былине Девять дубов Соловья разбойника и речка Смородинка сохранили свои названия до сих пор в Карачевском уезде Девять дубов - село и станция Риго-Орловской железной доророги. Карачев, как раз лежал на границе северянской и вятической земель.

Владимир Мономах (12 в.), неутомимый ездок, на своем веку изъездивший Русскую землю вдоль и поперек, говорит в поучение своим детям, с некоторым оттенком похвальбы, что один раз он проехал из Киева в Ростов «сквозе вятичи». С половины 12 века эта область стала прочищаться от лесов. Черниговские князья, часто искали здесь убежища. Юрий Долгорукий во время войны водил уже прямой дорогой из Ростова в Киев целые полки. Это заставляет предполагать какое-то движение в населении, прочищавшее путь в этом направлении (Ключ. I, 351 - 2). В исторической науке уже установилось прочное мнение, излагать которое здесь не место (см. ibid. у Ключев.), о колонизации из Киевской Руси в Суздальскую землю, возникшей с половины 12 века через земли северян и вятичей, и поэтому-то можно утвердительно сказать, что начиная с 12 века край наш значительно оживает и втягивается в круговорот жизни обеих половин тогдашней Руси - южной и северной. Около этого времени надо искать и появления наших первых городов. В Западной Европе, говорит П. Н. Милюков, город выделился из общего фона средневекового феодализма тогда, когда торгово-промышленное сословие почувствовало в себе достаточно силы, чтобы противостать своим феодальным господами». Обращаясь к России, мы видим полную противоположность. Русский город, по медленному развитию торгово-промышленной жизни, не был естественным продуктом внутреннего экономического развития страны. За единичными исключениями, русский город возникал не из скопления в одном месте населения, занятого промыслами и торговлей. Последние могли обходиться в России и без развития городской жизни, п. ч. долго сливались с сельскими занятиями. Раньше, чем город стал нужным населению, он понадобился князьям. Зачем он понадобился, показывает само название «город». Это было место «огороженное», укрепленное, военный оборонительный пункт. Очень долго, до самого 18 века за словом «город» сохранялось значение «кремля», то есть под городом разумелся укрепленный, обведенный деревянного стеною (или частоколом - «острогом») центр города (Мин. I, 225 - 6). Если имела место в городе торговля, то она сосредоточивалась вне стены, или острога, на посаде, на месте названном в последствии «торгом», а раньше называвшемся «гостьбой», или «погостом», куда приезжали купцы, называвшиеся в старину «гостями» (например, в былинах Садко - богатый гость). Сюда же сходились бортники (пчеловоды) и звероловы, для продажи своих продуктов. Впоследствии, с принятием христианства, на этих местных сельских рынках, как привычных людских сборищах, прежде всего становились христианские храмы. При церквах хоронили покойников - отсюда происхождение погоста, как кладбища (Ключ. I, 148). Потом, всякую площадь, сад, палисадник, которые окружали церковь и имели могилы - и просто кладбища даже без церкви, стали называть „погостамы"; но встречая это слово в древних источниках, мы должны придавать ему совсем другое значение. И в самом деле, в старинных рукописях не всякое кладбище и не всякая площадь около церкви носит название погоста, а лишь некоторые. В Севске, например, как это видно из грамоты Михаила Федоровича знаменским попам, «торгом и погостом на посаде» называется нынешняя красная площадь [2], вне тогдашнего „города" - знаменской горы. При перечислении сельских церквей - Пьяновская часовня св. Николая (ныне с. Пьяново) числится под 1634 г., как находящаяся „на погосте Пьянском (Иванском)", и только в 1717 году здесь возникает церковь (Хол. 14). По-видимому, это и были древние торжища. Что же касается севского погоста, то мнение это подкрепляется еще тем обстоятельством, что здесь исстари «бывала церковь Рославская Пятницы», как сказано в цитированной уже грамоте [3]. Самое слово «Рославская» уже показывает на какое-то общение, существовавшее с городом Рославлем. Празднование дня Пятницы, связанное также с именем Параскевы Пятницы, в древней Руси происходило 12 раз в году, и эти дни назывались «временными пятницами», то есть особенно выдающимися, время от времени почитаемыми и сопровождаемыми большими торгами. (Запис. по церк. ист.). И действительно, в Севске исстари существовали две больших ярмарки - «Десятая», в 10-ю пятницу по Пасхе, и «Временная», 28 октября, в день памяти с. Параскевы Пятницы.

Но во всяком случае, наши города, как торговые центры, играли второстепенную роль, как уже сказано выше, а главное значение они имели, как крепости, или «городища». Г. М. Пясецкий относить возникновение Севска (Севско, Сиовск, Севежск - в древних рукописях) к 9 веку, когда приемник Рюрика, Олег освобождает северян от хазарской зависимости и подчиняет их своей власти. Но положительных данных для этого утверждения нет. В первый же раз Севск упоминается в летописях под 1146 годом, но был ли он тогда укрепленным - данных для этого тоже нет. Пясецкий решает вопрос в утвердительном смысле, полагая, что город был устроен князьями для защиты от Печенегов и Половцев (Сев. еп., 1645), но Шульгин сомневается, чтобы Севск существовал тогда в качестве укрепления, так как Святослав Олегович, преследуемый во время войны Изяславом Давыдовичем, с 3000 всадников, в 1146 году „ ис Путивля побеже на Севско и Болдиж, в лесную землю Карачеву" и там укрепился, как об этом рассказывается в Начальной летописи. Если бы Севск был тогда укреплением, рассуждает Шульгин, то Святослав обязательно засел бы там и не тратил бы лишнего времени и труда на дальний переход к Карачеву (Мил. 35). Однако, нам думается, что Севск мог быть укреплением и в то время, но или полуразрушенным, или незначительным для того, чтобы в нем мог укрыться Святослав с семьей и дружиной, почему он и миновал его; ведь в древнее время, как мы уже видели, города строились именно с охранной целью и странно было бы представить существование Севска без городища.

Из Карачева Святослав, передохнув немного, вышел навстречу Изяславу и разбил его дружину 16 янв. 1146 г. Сам Изяслав с Владимиром Довыдовичем и с главною частью войска спокойно обедали в это время в Болдижском лесу, на левом бер. Неруссы (ныне с. Болдино близ г. Дмитровска, а прежде городище Болдиж Комарицкой вол.) и узнавши о поражении, быстро двинулся на выручку. Святослав испугался и «бежа за лес у вятич», а Изяслав, придя в Карачев, узнал об удалении Святослава и счел, что он достиг намеченной цели и потому объявил своим союзникам: „Чего - еста хотели волости, то вама есмь изыскал" (Мин. 39 - 40 в Тр. 1901 - 2 г.).

Город Севск со своею областью, в период княжеский постоянно переходил из одного княжества в другое. Таким образом, он перебывал под властью Вщижского, Северского, Трубчевского, Черниговского и наконец Брянского княжеств. Из других городов этого времени в Комарицкой волости известен по летописям еще один - это Радоще (Радогощь). Это была деревянная крепость, с земляными насыпями. В летописях он упоминается впервые в 1155 году. В это время, суздальский князь Юрий Долгоруков шел с войском в Киев. Когда он находился «у Синего моста близь Радощи», то здесь с ним встретился его союзник, Черниговский князь Святослав Олегович. Отсюда они отправились вместе к Стародубу [4].

Есть основание думать, что в 14 веке Севск был уничтожен нашествием Крымских татар и до времен Ивана Грозного (конец 16 в.) не возрождался. За весь этот промежуток времени он не упоминается при описании в древних источниках событий имевших место в Комарицкой волости, а напротив, на первый план выдвигается Радощ, являвшийся в это время пограничным городом Государства Московского [5].

В 1365 году Брянское княжество, в состав которого входила Комарицкая волость, покоряет Литовский князь Ольгерд. В 1444 году Радогощь, вместе с Новгород-Северском и Рыльском, был отдан королем, как вотчина, роду Шемяк [6], но когда короли польские вздумали вводить здесь католичество, тогдашний владетель Радогоща Василий Шемячич перешел в подданство к московскому князю. В 1500 году по этому случаю в Радогощь прибыл от Иоана III боярин Кошкин и привел радогощан к крестному целованию московскому князю. Однако Литва еще долго не могла помириться с потерею Радогоща и Северского края и часто вносила сюда свои опустошения. В 1523 году даже сам Шемячич был заподозрен в измене Москве, но успел оправдаться и не попал «в опалу». В 1534 году литовцы подступили к Радогощи под предводительством киевского воеводы Андрея Немировича. Город был взят и предан сожжению, причем наместник и воевода Радогожский Лыков сгорел во время пожара. Укрепленный острог, конечно, был уничтожен, хотя в последующее время снова возобновлялся. В 1548 году король Сигизмунд уже клялся «не воевати, ни зачеплати ни чимъ… города Радогоща с волостьми». С этого времени, граница Московского царства уже отодвигается к Севску, и этот город выступает на первый план перед Радогощем. (Сб. И, 11-12).

Кроме Севского, Болдижского и Радогожского городищ, упоминающихся в летописях, в Севской области существовало еще одно - Пьяновское, на беререгу Усожи (Всожа, Совжа - в древних рукописях). Из церковной летописи село Пьянова нами списано следующее предание: в древние времена, в нынешнем селе Пьянове (Иванском) жил князек Панов. Другой князек из села Асовицы завидовал красивому местоположению Пьянова и потому делал со своею дружиною частые набеги на Панова. Последний, устроил для обороны земляной городок. Чтобы ободрить свою дружину, при частых набегах Асовицкого князя, Панов поил ее водкою, отчего село стало называться Пьяновым. Однако, Асовицкий князь был сильнее и в конце концов победил Панова. Последний спасался бегством, и будучи настигнутым врагами, кончил самоубийством (см. конец 2-й главы). Дружина Панова наносила шапками курган на месте погребения своего князя – близ села Игрицкого. Впоследствии в Пьяновском городище была найдена чугунная пищаль 16 - 17 веков, в один с четвертью аршин длиной и весом около 2 пудов, в 2-3 вершка в диаметре. В настоящее время она находится у местного священника, любезно показавшего нам как ее, так и летопись. Первые поселенцы, согласно этой же летописи, пришли в Пьяново из города Сум, Харьковской губернии в конце 16 века [7].

Сколько в рассказанном предании легендарного и сколько исторического – судить очень трудно. Возможно, что это одна из иллюстраций той борьбы князей (12 в.), которая только что описана нами в отношении к Севску, Болдижу и Радощи, сообразно с Начальной Летописью. Но упоминание о кургане совсем отодвигает событие к доисторическим временам. С другой же стороны, находка пищали говорит о более позднем времени 16 – 17 веках. Не есть ли это один эпизод из истории помещичьих разбоев, которыми был так богат 17 век, когда дворяне формировали шайки крепостных и дворовых и с ними совершали открытые наезды на целые деревни? (См. об этом ниже в 9 главе, а также Мил. I, 197). Во всяком случае быль и сказка переплелись здесь такими прихотливыми узорами, что сказать что-либо положительное трудно. Раскопка кургана под селом Игрицким и самого Пьяновского городища, быть может, дали бы какие-нибудь новые материалы для решения этого вопроса. Пупарев, в своем описании севских курганов, называет Игрицкий курган кругообразным, с поверхностью, в виде крыши на доме. Самое городище в Пьянове устроено на меловой горе, возвышающейся на 10 сажень над рекой Усожей. На верху этой горы янется полукругом вал; вход с севера; внутри находится церковь и кладбище.

[1] Относительно лесистости местообитания вятичей существуют большие разногласия. Некоторые (напр. А. Н. Шульгин) думают, что здесь была степь, и в этом смысле понимают выражение: „Святослав бежа за лес у вятичи". Скорее - же всего надо думать, что местность эта была переходного, лесостепного характера, причем местами леса шли целыми дебрями. Название Мценска - города страны Вятичей, по-видимому, финского происхождения, от metsan, что прямо означает город, лежащий в лесной области.

[2] Ныне здесь стоит Александровская часовня и Успенский Собор.

[3] Приблизительно на месте Пятницкой церкви выстроена Александровская часовня, а улица, ведущая от неё по направлению к Городской Управе и дальше, до сих пор носит название Пятницкой.

[4] Название города Радогоща произошло от «Рады гожей (собрание вождей), по мнению Пясецкого. Но он же предлагает и другое курьезное толкование. Святослав Олегович заключил мир с Черниговскими князьями, при чем князья, вероятно сильно радовались этому, отчего город получил название Радощи, Конечно, такое предположение годно лишь для юмористического журнала (Епар. Вед. 1871 г., № 18, 1317 - 18. Свед. о древнем городе Радогощь).

[5] Радогощь расположен на реке Неруссе. Полагают, что название реки указывает на границу Московской Руси с нерусской (литовской) землей. Действительно, тогдашняя граница Государства Московского, как мы видим, совпадала с этой рекой. Думают также, что р. Общерица, впадающая в Неруссу под городом Дмитровском, получила это название потому, что была общей рекой для двух смежных государств, проходя по той и другой территории их. (Ист. оп. ор. еп. 175).

[6] К западу от Радогоща есть село Шемякина Гута Севского уезда, вероятно, входящая в состав этой вотчины.

[7] Передают, что лет 20 назад на кладбище села Игрицкого был найден гроб, который был сломан крестьянами и продан.

5. Колонизация Северной (Слободской) Украйны

Чтобы вполне ясно понять дальнейшую историю Комарицкой волости, необходимо проследить процесс колонизации, совершавшийся а Северной Украйне, в состав которой входила эта волость. Тогда как на запад, говорит П. Н. Милюков, уже со времени переселения народов чуть не каждый клочок земли имеет свою межу, своего владельца, - у нас через всю историю красной нитью проходит процесс расселения жителей на пустых и никому не принадлежащих пространствах. Настоящая область колонизации – это Юго-Восток России, частью заселенный инородцами, частью опустошенный кочевниками. Движения населения на юг можно проследить очень отчетливо. Население движется сюда целыми массами, и при этом движение происходит под прямым влиянием и контролем Московского правительства, взявшего на себя оборону южной границы, а от обороны нечувствительно перешедшего и к наступлению. Чтобы определить границу колонизации, прежде всего необходимо установить крайнюю границу опустошений, произведенных набегами из степи. Набеги эти начались давно и велись с перемежающеюся силою. Со второй половины 14 века мирные отношения с Золотою Ордой у Московского правительства совершенно расстроились, п. ч. Орда начала приходить в упадок и не в состоянии была удерживать в повиновении собственных мурз. Русское население, спокойно соседившее с татарами, после расстройства мирных сношений должно было отодвинуться на север, подальше от степи. Весь юг России, начиная с Орловской губернии, представлял уже и без того совершенную пустыню в 14 и 15 веках. Теперь и на севере от Орловской губернии население старалось держаться ближе к Оке (Мил. I, 54-55). О разгроме Севской области крымскими татарами в 14 веке упоминается в рукописях Чолнского Трубчевского монастыря, нам лично, впрочем, неизвестных. При этом Севск прямо уже называется крепостью (Пам. кн. Орл .губ. 1860 г. «Севск»).

Планомерная борьба Москвы со степными врагами, говорит П. Н. Милюков, началась только с середины 15 века, когда набеги усилившегося Крымского хана стали особенно тяжелы. Потребность в защите стала настолько велика, что надо было во что бы то ни стало найти средства для ее удовлетворения. Московское Государство было в это время еще недостаточно сильно и на первых порах заботилось только о самосохранении. Оно решилось защищать ближайшую естественную границу, «берег» (Оки). Но страшный набег 1521 года показал, что необходимо позаботиться о более регулярной охране. Туда ежегодно начинают командировать полки, а на юг от Оки также выставляются в известных местах сторожевые войска. К середине 16 века создается таким образом, первая правильная линия обороны. Места стоянки войск становятся крепостями; между ними проводятся валы и засеки (Мил. I, 55 – 56). Тогда же, вероятно, реставрируются и остроги – Севский и Радогожский; строятся «сторожки» - Литижский, Чемлыжский и, быть может, приспособляется для той же цели Пьяновское городище. А при Иване Грозном в Севск посылаются сторожевые казаки (Сб. II, 13) [1].

Таким образом, начало колонизации Северной украйны и Комарцкой волости было положено по почину Московского правительства. Сюда присылались «служилые», военные люди для защиты границы. Но на Северную украйну, кроме того стали стекаться разнообразные элементы населения уже по иным побуждениям. Дело в том, что новые земли окраины представляли непочатый край природных богатств, говорит П. Н. Милюков, в то самое время, когда богатства центра заметно оскудели. Отлив населения из центра на окраину был настолько быстрый и решительный, что на несколько десятков лет центр заметно опустел, и экономическое развитие его приостановилось. Кроме того, усилившийся к концу 16 века финансовый гнет и владельческие поборы сами по себе уже дают достаточное объяснение для этого бегства земледельческого населения из-под власти государственных и социальных отношений (Мил. I, 71-72). И действительно, здесь мы видим появление «гулящих» и «слободных» людей, холопов, покинувших своих злых хозяев, «воров» в смысле тогдашних государственных преступников, бежавших от Московского застенка и Лобного места. Здесь правительственный контроль, по отдаленности от Москвы, был затруднителен. Да и само правительство ссылало сюда, в особенности в последующее время, всяких преступников. Сами казаки и другие военные люди, поселенные здесь, также невольно заражались общим духом и вместе с прочими «гулящими» людьми давали полный простор своим действиям (Сев. еп. 1646). Поэтому северная «Слободская» украйна и в особенности Комарицская волость издавна прославились задорным поведением своих жителей. Вероятно, пресловутый «Комаринский» мужик, воплощение разнузданной удали и своеволия, с его залихватской, нецензурной песнью ведет свое происхождение из Комарицской волости. Такое предположение высказал Ф. Ф. Похвалинский и в нем нет ничего невероятного. В глазах Московского правительства Комаричане даже не были русскими людьми, и недаром патриарх Иов, когда здесь появился и привлек к себе общие симпатии Самозванец, назвал в своей грамоте Северскую украйну «прежде погибшею», т.е. давно погибшею землею (Сб. II, 24).

Волна колонизации не остановилась на одной Северной украйне и скоро же, по мере отвоевания степи у татар – хлынула дальше к Юго-Востоку. Но колонизация самой Слободской украйны не прекращалась и продолжилась в следующие 17 и 18 века, но уже значительно тише и не имела такого существенного значения, как в описываемое время.

Любопытно заметить, что в глазах летописца 17 столетие причиной колонизации Слободской украйны были, конечно, не какие-то там политические или экономические побуждения, о которых у нас только что шла речь, а исключительно желание царя не оставить без прославления в пустынном месте Курскую икону Знамения. В сохранившемся рукописном сказании (Сб. I, 436-442) какой-то неизвестный автор этого времени повествует «не мудрствуя лукаво»: «не хотя сего чудотворного богородичного образа тамо в стране суща без прославления оставити, повлеши от древних лет запустению от богомерзкого царя Батыя преданный град Курск обновити и множество людей населити».

Взгляд на причину колонизации Северной украйны, как на чисто религиозное побуждение Московского царя, быть может, близкий и понятный читателям-современникам автора цитированной рукописи, в настоящее время оказывается уж слишком близорукими. Он не удовлетворяет даже современного историка-богослова (См. отзыв по этому поводу г-на Евсеева, Сб. I, 442). Но и объяснение колонизации чисто политическими соображениями Московского правительства, или только экономическими причинами, будет также узким и недоговоренным. Коренную причину этих побуждений надо искать в состоянии, производительных сил Московской Руси 14 и 15 столетий. Если, действительно, как замечает П. Н. Милюков, центр Москов. Руси начал заметно оскудевать, а рост потребностей увеличивался, государственный механизм становился сложнее, налоги росли, то как само правительство, так и народ полубессознательно начали искать выхода из этого положения в дальнейшем расширения территории своей страны. Этого требовало прогрессирующее развитие производительных сил. Народ инстинктивно тянулся к югу, где еще била ключом привольная жизнь; правительство также тянулось туда, сначала обороняясь, а потом и наступая, чтобы удержать возможно больше земли. А там, куда шли толпы народа, ищущего привольной жизни, куда посыпались и царские служилые люди, возникли церкви, строились монастыри и прославлялись чудотворные иконы.

[1] Надо думать, что существовал также острожек в селе Упорое. Полагают, что и само название этого села произошло от того, что жители первоначально поселились за земляными упорами, или крепостями, в защиту от набегов татар и литвы. Признаки этих упоров видны и до сих пор, на Юго-Восточной стороне села, где раньше находили обломки оружия. (Ист. опис. цер. Ор. еп., 220)

6. Слободская Украйна в Лихолетье (1600-1613 г)

Благодаря сильному колонизационному притоку, вызванному, как мы только что видели, развитием производительных сил Московского государства, Комарицкая волость, к началу 17 века стала не только густо населенной, но и тревожно-настроенной областью. К тому же, в начале этого столетия Россию постиг неурожай, а здесь хлеба уродилось с достатком. Это обстоятельство еще более привлекло сюда пришлых людей, и брожение усилилось (Сев. еп., 1647). В 1603 года Хлопка Косолапый с шайкой разбойников пошел отсюда на Москву, но был разбит, арестован и казнен (Мин. 77). Всеобщее возбуждение на юге, передавшееся вскоре на севере, неустойчивость Московского престола, переходившего из рук в руки, вызвали к жизни самозванцев, из которых первый, знаменитый Григорий Отрепьев начал свою пропаганду именно из Комарицкой волости. Несмотря на бдительный пограничный надзор, подпольным путем, в мешках с хлебом, провозились сюда «подметные» грамоты из Польши, от имени самозванца. Наконец вспыхнул мятеж. Города, один за другим начали сдаваться самозванцу. Возбужденные севчане также схватили своих двух воевод и 24 ноября 1604 г. отвезли их скованными самозванцу в Новгород-Северск, в доказательство своей преданности ему. В декабре самозванец прибыл в Севск (Сев. еп. 1647), где при колокольном звоне ему была сделана торжественная встреча. Народ восклицал: «Да живет царь Дмитрий Иванович!». Самозванец принял поднесенную ему хлеб-соль [1]. Народная же молва сохранила воспоминание об этом событии в двух поговорках, где самозванец назван раком и поросенком, а Московский царь – курочкой: 1) Севчане рака с колоколами встречали; смотри-ка, брать, воевода ползет и шетинку в зубах волочет. 2) Севчане поросенка на насест сажали, приговаривали: «не убейся, не убейся – курочка на двух лапках, да держится» [2]. Относительно других городов Орловской губернии, также перешедших на сторону самозванца, ходит много поговорок, в которых местные жители называются «ворами», конечно, в смысле тогдашних политических преступников. Напр.: «Орел да Кромы – первые воры, в Елец всем ворам отец, а Карачев – на поддачу, а Ливны – всем ворам дивны, а Дмитровцы – не выдавцы». Упоминание Дмитровска, является, однако, анахронизмом, т.к. Дмитровска в то время не было и он начинает свое существование, как город, лишь с 1782 года (Запис. цер. ист.). Указанные поговорки о Севске и других городах, как это видно из прибавления о Дмитровске и из самой тенденции, выраженной в них, далеко не в пользу самозванца, появились, по-видимому, в более позднее время – в конце 18 столетия. Название самозванца раком, пятившимся задом наперед – оборачиваясь, так образ, лицом к Польше, а спиной к встречавшим его севцам, или – поросенком, которого севцы не могли усадить на насест (Московский престол) даже с четырьмя лапками, тогда как их у курочки всего две, да и та держится, конечно, претендуют скомпрометировать севцев и унизить самозванца. Первые не могли заметить, очевидно только по глупости, неприличной позы встречаемого ими «воеводы» (намек на выданных севчанами самозванцу воевод), и, отдав преимущество четырем лапкам перед двумя, не заметили также и «поросячьего» облика самозванца. Нелестное название жителей Орлов. края «ворами» также, очевидно, дано со стороны, с целью подчеркнуть политическую «неблагонадежность». Возможно даже, что все эти поговорки полуофициозного происхождения, или, быть может, придуманы впоследствии севскими бурсаками, а не плод народного творчества, п.ч. среди простого народа память о самозванце, как о народном царе, еще долго теплилась даже после ужасных пыток и казней Борисовых палачей.

Весть о занятии Севска самозванцем долетела до Бориса. Из Москвы прибыли воеводы Мстиславский и Шуйский и, не доходя Севска, расположились с 70,000 войска около Добрыничей (ныне село Добрунь Севского уезда) Лжедмитрий же расположился не в самом городе [3], а в Чемлыжском острожке в 10 верстах к северо-западу от Севска (ныне село Чемлыж рядом с Добрунью). У Лжедмитрия было войска до 15,000 чел.; главную силу в его войске составляли запорожцы. Борисовы воеводы, вступив в волость, не знали, где и с какими силами расположился Лжедмитрий, хотя он находился от них всего в 8 верстах, к югу. Воеводы для сбора скота, овса, сена и хлеба послали по соседним селам и деревнями значительный отряд в 4, или даже 7 тысяч человек. Как только отряд отделился от главной силы, наблюдавший за ним Лжедмитрий сделал на него нападение, при чем годуновцы понесли тяжкое поражение. В стане воевод был пойман в это время один поляк, но от него ничего не узнали, даже после жестоких пыток, во время которых он умер. С досады мертвое тело пленника было повешено на высокой ели. Между тем, в стане Лжедмитрия шел военный совет. Поляки и русские, сторонники Лжедмитрия, отговаривали от решительного сражения и предлагали постепенно склонить войска воевод на свою сторону, использовав брожение среди них и недовольство их Борисом, который был татарского происхождения, но запорожские казаки стояли за немедленное выступление. Лжедмитрий видел, что у него сил несравненно меньше, чем у воевод, но в конце концов примкнул к мнению казаков, сказавши: «лучше и славнее встретить врагов в открытом поле и найти или смерть, или победу; последняя вероятна» и решил наступление. Жители Добрыничей, где стояла рать Борисовых воевод, вызвались сами зажечь свое село, но это было замечено, и поджигателей схватили и повесили. Затем начался бой, в котором Лжедмитрий на каром аргамаке, с обнаженным мечом в руке, скакал впереди всех. Сначала победа стала было склоняться на сторону Лжедмитрия, но когда раздался залп из 12,000 ружей московских стрельцов, запорожцы испугались и начали уходить с поля сражения, а их было до 8,000 человек. Дело Лжедмитрия было таким образом проиграно. Оставшаяся половина его войска смешалась и началось бегство; годуновцы преследовали бегущих на протяжении 8 верст, отняли 15 знамен, 13 пушек и многих взяли в плен. Под Лжедмитрием был застрелен конь и он едва спасся в Севск. В этом сражении у Лжедмитрия пало от 3 до 6 тысяч войск. Это было 21 января 1605 года. Известные сцены у Пушкина в его «Борисе Годунове» живописно передают ночь, проведенную самозванцем в Севске, смерть его любимого коня. Борис, узнавший о победе, прислал войскам щедрые награды (до 80,000 тогдашних рублей) и золотые монеты воеводам, которые тогда очень редки и давались только за особые заслуги, как ордена. Между тем, среди Борисовых воевод пошли споры из-за местничества; упоенные своей победой, в сущности легко им доставшейся, они, вместо того, чтобы преследовать самозванца дальше, занялись казнями жителей Добруни, Севска, Радогощи и вообще всей Комарицкой вол. за измену. Поднялись вопли и стоны, все обагрилось кровью; много комаричан было потоплено безжалостно в реке; деревья разукрасились повешенными за ноги и за головы; на колах корчились мужчины и женщины; палачи-воеводы жарили на сковородах младенцев и ради забавы расстреливали комаричан из луков и пищалей. Страшная картина! Она была, впрочем, обыкновенной в ту темную, страдную пору, которую переживала Россия. Недаром в народе зовут это время Лихолетьем. По выражению Пясецкого, вся Северная украйна и в особенности Комарицкая вол. была «осуждена царем на порабощение по произволу военщины», и жители ее толпами бежали в Путивль, группируясь около самозванца, который успел уже оправиться. (Сб. II, 15-20; Мин. 82-83). Зверские поступки воевод и гуманные действия Лжедмитрия заставили всех открыто перейти на его сторону. Борис сделали строгий выговор за бездействие своим воеводам. Но было уже поздно, дело Борисово было проиграно и Московский престол занял названный царь Димитрий.

Не прошло однако и года, как Лжедмитрия не стало в Москве. Комаричане, как и жители всех других областей государства оказались подданными Шуйского, одного из тех воевод Бориса, которые еще так недавно свирепствовали в их стране. Могли ли комаричане любить такого царя? – спрашивает Г. М. Пясецкий. Между тем, в пределах волости появился Болотников [4] с отрядом в 12.000 человек, рассказывая всем, что он будто бы видел в Польше Дмитрия. К Болотникову пристали Комаричане, а за ними Трубчевск, Кромы, Орел и Елец, а когда он был пойман и казнен, в Комарицкую волость был прислан новый отряд из Москвы, состоящий из татар и мордвы, для наказания за новую измену (Сб. II, 21-24). Память об усмирениях Комаричан в лихолетье и о их измене Борису, сохранилась в песне о Комарицком мужике:

«Ах ты, сукин сын, Комаринский мужик,
Не хотел ты свойму барину служить…»

В этой песне, под барином разумеется Борис Годунов; Комарицкая вол. была подарена ему Федором Ивановичем, как вотчина; поэтому комаричане, изменив Борису, провинилась перед ним, не только, как перед государем, но и как перед барином (Сб. II, 13, 22).

Но Комаричан не испугали никакие казни. Образ гуманного «Димитрия» еще долго жил среди них, народ не верил, что его нет уже более, и выдвинул из своей среды других самозванцев. Севчане опять радушно служили им своим имуществом и людьми. Лжедмитрий II, считая Севск своей собственностью, подарил его своему мнимому тестю Юрию Мнишек под именем «Комарска», но конечно не надолго (Сев. еп., 16, 51).

[1] Мне передавали, что у кого-то из местных жителей сохранилась картина, изображающая встречу самозванца в Севске, а также описание этой встречи, но найти этих интересных материалов мне не удалось
[2] Поговорки сообщены мне Севским старожилом И. Т. Макухиным. Стр. 39
[3] Во время пребывания самозванца в Севске, по мнению А. Н. Шульгина, было реставрировано Севское знаменское городище. Народная молва приписывает самозванцу устройство городища около с. Толстодубова, к югу от Севска (Н. Кудрявцев, Геологич. очерк Орлов, губ., 129). Несколько лет тому назад в нем была найдена алебарда. Но то и другое мнение нам кажутся неосновательными, т.к. самозванец оперировал к северу от Севска, около Добруни и Чемлыжа
[4] Передают, что село Бордаковка на юге Комарицкой волости была главным местопребыванием Болотникова

7. Стратегическое значение Севска и Комарицкой волости
в 17 и начале 18 столетий

В 17 веке Севск по-прежнеме остается пограничным городом Государства Московского. Со стороны степи Комарицкую волость продолжали время от времени тревожить татары. Даже во второй половине столетия они все еще не унимались, и годы 1645 и 1662 ознаменовались их набегами, во время которых все предавалось полному разгрому и сами жители уводились в плен. В начале же столетия, с запада Комарицкую вол. тревожат литовцы и поляки. Наконец в 1634 году Севск выносит целую осаду, а в 1664 году польский король опустошает чуть не всю Комарицкую волость. Вполне понятно, по этому, что Севск за это время приобретает важное стратегическое значение для Государства Московского, одно время так упорно отрицавшееся А. Н. Шульгиным (См. напр. Мин., 91). С юго-восточной стороны шла засека, которая должна была защищать от татар, на западе же волость граничила с Польшей. По Деулинскому перемирию (1618 г.) Севск остался за Москвой, тогда как Трубчевск и Новгород-Северск отошли к Польше. Граница проходила через юго-западную часть нынешнего Севск. у. [1]. Село Олешковичи, Севского уезда тольков 1641 году было уступлено Польшей России, как пограничное, на реке Тарт (Сев. еп. 1652). Села Саранчино, Филиппово, Страчево, по рассказам, также принадлежали Польше.

«Засека», устроенная Иоанном III, на карте в «Ист. культ.» П. Н. Милюкова неверно от Путивля поворачивает на Трубчевск и Брянск, проходя западнее Севска, по границе оседлого населения в середине 16 веке. На самом же деле, она проходила несколько восточнее Севска, через восточную часть Комарицкой вол. (нынешний Дмитровский у. Орл. губ.), - от Путивля до устьев реки Уны, а в пределах Комарицкой волости приблизительно от реки Осмони на Брянцево (через нынешний Дмитровск), на Поповку и Водоцкое, по соображениям А. Н. Шульгина (См. карту Сб. I, 354 – 5). Строилась она, обыкновенно, след. образом. На окраинах «засечных» или «заповедных» лесов рубились деревья и сваливались вершинами в сторону неприятеля, полосою сажень в 20 ширины. При пересечении таких завалов дорогами или реками, устраивались городища, или городки, с внутренним пространством 10 – 15 сажень в стороне, с проездными башнями на дорогах, с «надолбами» у рек и «крепостями» у бродов. Первыми назывались столбы, врытые в землю, высотою около аршина, с укрепленными поверх их горизонтальными брусьями. Броды портились вырытыми по дну их ямами и рвами, а также вбитыми под водою кольями. Все средства к укреплению назывались «крепостями». В промежутках между лесами насыпались валы со рвами и иногда с башнями. Засека охранялась «засечною стражею», под начальством «засечных голов». В Комарицкой волости, о-видимому, сохранились остатки засечных городищ у Водоцкого, на реки Водоч и Поповки на реке Локне. По сторонам последнего находятся валы, известные у местных жителей под названием «строгов». Очень возможно, что на этих валах были настоящие частоколы – «остроги» (Мин. 74 – 75).

Город Севск представлял из себя жалкую груду развалин после хозяйничания здесь московских воевод и, потом, литовцев. На другой после Деулинского перемирия, Михаил Федорович мог уже назначить сюда первого воеводу Козлова, который нашел Комарицкую волости в большом разорении: многие села совсем запустели, земли на обработывались и обратились в перелоги, «лесом поросли». Севский острог лежал в развалинах. И вот начинается постепенное возрождение Севска, заселение его военными людьми. В 1625 году здесь уже считалось до 500 человек. Жителей, в том числе 200 стрельцов, переведенных из Новгород-Северска, более 100 казаков, пушкари, затинщики, воротники, кузнецы и плотники и более 100 человек «людей без бою», т.е. семейства военных людей. Стрельцы, пушкари и казаки были наделены, как это видно из «Выписи с книг письма и меры Волынского» (Тр. 1895 г., III; 21, 26 и 27) «пашнею, и перелогом, и дикою дубровою, и лесом около Севска в ближних и дальних местах». На случай опасности, вроде нашествия татар и литовцев, по указу 1630 г. в Севске должны были сходиться 225 человек жителей двух южных станов волости – Чемлыжского и Радонежского (Радогожского) – десятая доля с 2065 дворов, - из которых каждый комаричанин должен иметь по пищали, по рогатине, по топору, по 2 фунтов зелья (пороха) и по 1 фунту свинца. Эти, так назазываемые «даточные люди», должны были жить в городе, переменяясь через каждые 2 месяца «до больших вестей», а по «большим вестям» в город должны были стекаться крестьяне этих двух, ближайших к городу, станов, со своим имуществом и семействами. Жители же двух других – северных станов Брасовского и Глодневского должны были на тех же основания стекаться в Брянск. Вероятно поэтому, Брасовский стан назывался иногда Брянским [2]. (Сб. II, 28 – 29). Таким образом, в 1633 году всяких людей в севском гарнизоне, с «даточными» доходило до 800 человек. Через два года севский гарнизон увеличился выведенными из «отдаточных» городов (т.е. уступленных Польше по Полянскому миру) еще на 100 человек, при чем в гарнизоне были также дети боярские – старобудцы и рославцы.

В то же время, запорожские казаки, избегая королевского суда за свои погромы, целыми толпами бежали в Севск и селились здесь слободами, а Московское правительство, заботясь о колонизации Северно й украйны, не хотело выдавать их Польше. Берестейский игумен Афанасий, проезжая через Севск в 1638 году, пишет, что в день его приезда «с погрому людского великое множество запорожских казаков было». Пререкания между Россией и Польшей по поводу этих перебежчиков сопровождалось тщательным охранением границ с обеих сторон, т.к. в воздухе пахло войною. Этим объясняется появление со стороны Севска на литовском рубеже сторож, которые конечно играли важную роль в последующих оборонах при военных набегах (Сб. II, 26 – 30).

Всех сторож было пять – Сосницкая (недалеко от реки Сосницы), Орлинская (межу Орлией слободкой и Быками), Берестовская (около села этого имени), Стародубская и Крастовская (Близ села Коростовки и Порубежного лога). На эти сторожи высылались по 2 человека «детей боярских» и по 2 казака, сменявшихся понедельно. (Сев. еп. 1653). На обязанности их лежало зоркое наблюдение за лежащею впереди местностью, постоянная связь с соседними сторожами. Места для сторож выбирались такие, с которых открывается наибольший кругозор к стороне набегов, чтобы они были укрыты от неприятеля, вне жилья и служили бы для обороны (Мин. 75 – 76). Дежурившие на сторожах казаки с возвышенного места наблюдали, не появится ли где неприятель. Другие же наблюдали за этим, разъезжая на лошадях в окрестностях. Заметив приближение неприятеля, сторож давал знать об этом верховому, который во весь опор летел к следующей стороже, где, завидев скакавшего всадника, поступали также, пока весть не достигала города. Сторожа, оставшиеся на месте, продолжали выслеживать подробности о числе неприятельских войск, их направления и посылали вторых гонцов. Бывали случаи, что казаки делали спьяну ложную тревогу и потому-то на сторожи стали высылать благонадежных детей боярских (Орлов. календ. 1503 г. Ст. Переверзева «Из прошлого Орлов.края» [3].

Со второй половины 17 столетия Московское правительство обратило большое внимание на Севске, как пограничный, стратегический пункт. Часть жителей Комарицкой вол. и между прочим бобыли, жившие на церковной земле д. Марицы, были обращены в драгун (Пам. кн. Орл. губ. 1860 г.). Но это не помогало; драгуны были мало дисциплинированы и не приходили в Севске для отправления своих обязанностей. Но этому поводу севские воеводы в 1649 году писали царю: «И мы, холопи твои, велим дворянам и детям боярским комарицких драгун в Севск высылать; а комарицкие драгуны съезжаются оплошно и нам Комарицкой волости уберечь некем: конных и ратных людей с нами мало, и какое дурно учинится, нам бы в том в опале не быть». В виду такого положения дела, Москов. правительство стало присылать в Севск особые полки и назначало другого, полкового воеводу, а Севский воевода оставался осадным (Сб. II, 32 – 34 [4]. Но и это мало помогало. Долговременная стоянка полков в Севске подавала повод многим ратным людям бежать. Но во всяком случае, с конца 17 века, во времена царей Петра и Иоанна Алексеевичей, правительницы Софьи и, впоследствии, при Петре на Севске обращается серьезное внимание. Он является с этих пор одним их трех главных центров военной обороны границы, говорит П. Н. Милюков; в то время, как Новгород – являлся таким центром со стороны Шведов, Белгород – со стороны Крыма, Севск предназначается охранять Литовско-Польский рубеж. В этих центрах правительство организует уже постоянные военные корпуса, т. наз. «полки» или «разряды». Чтобы не было затруднений в набор рекрут для этих корпусов, к каждому из этих городов приписываются значительные количества соседних городов, а чтобы было на что содержать корпуса, все доходы этих городов отдаются в распоряжение военного начальства каждого разряда. Таким образом, формируются три обширных округа, положивших начало трем полкам – новгородскому, белгородскому и севскому. В этих военных округах можно видеть зародыш будущего территориального деления России – зародыш настоящих областных учреждений – губерний (Мил. I, 148, 191 – 2).

Полки, призванные заменить старую дворянскую конницу, обучаются уже по новым правилам «драгунской и рейторской» службы. По грамоте Петра I, 1701 году севские рейторы Данило Сурыкин с 16 товарищами получили «для прокормления» земельный надел по берегу реки Сосницы и образовали здесь существующую до сих пор деревню Рейторовку, а из переписи 1701 года видно, что в самом Севске числилось 12 дворов рейторских, с 65 рейторами, трубачами и их семьями и кроме того упоминаются уже настоящие солдаты – «гарнизон», состоящий из 112 человек, двух капитанов и одного поручика. Солдаты получали жалование по 3 рубля в год и по полуосмине хлеба в месяц на человека. Кроме того «из севского магазина давано им государева хлебного жалованья: по полуосмине муки ржаной, да по фунту соли в месяц на чел., а годового жалования откуда на дачу им имати не определено» (Тр. 1891 г. III, 31). Переводя их трехрублевое жалованье на нынешнюю покупную цену рубля, будем иметь 30-50 рублей. (См. Мил. I, 119). Из той же переписи 1711 года видно, что на ряду с рейторами и солдатами в Севске сохранились также остатки и прежних пушкарей и полковых казаков, которые «живут в Севске дворами в разных слободах, также вблизи Севска на хуторах и служат с пашной земли», остатки стрельцов, «которые служили с денежного жалованья, а ныне им оной дачи не бывает». Наконец, здесь были поселены в это время и московские стрельцы за бунт – всех было 4500 человек с их семьями. Все население Севска с 1711 года равнялось 8336 человек, живущим в 2007 дворах. Такого количества населения не имел в то время ни один город нынешней Орловской губернии (в Орле насчитывалось 700 дворов). Кроме севского «гарнизона» и др. военных людей, подъячих было 555 человек (с семьями), начальных людей разных полков 140 человек, стародубских дворян 166 человек, посадских людей 830 человек, нищих 32 человек, бобылей и пришлых «гулящих» людей 128 человек, ямщиков 1542 человек, священно и церковно-служителей 122 человек. Таким образом, мы видим, что главный контингент горожан (более половины общего числа) составляли военные люди, как служащие теперь, так и бывшие раньше на службе, а теперь занимающиеся земледельческими промыслами, преимущественно в ближайших хуторах и слободах. Удержавшиеся названия окрестных селений напоминают нам о первоначальных своих поселенцах. Таковы села и слободы: Солдатская, Пушкарная, Стрелецкая и упомянутая уже деревня Рейторовка. Другие названия не удержались: Казачий хутор (1712 г.) – ныне урочище «Уличка» между Коростовкой и Марицким хутором, на левом берегу Марицы, Крестовская Пушкарная Слобода (1746 г.), называвшаяся также «Крастовкой» - ныне село Коростовка (Холм., 118).

При перечислении военного населения Севска, мы упоминули Стрельцов, поселенных здесь за бунт. Это произошло при следующих обстоятельствах. Бунтовавшие в Москве стрелецкие полки, бывшие затем на юге во время турецкой войны, возвращались в 1683 году через Севск в Москву. Правительство тогда же решилось наиболее опасных задержать в Севске и для этого предписало Севскому воеводе, чтобы «как полк придет в Севск, то взяв у полковника ведомость, призвать к себе того полку добрых людей и, обнадежа их государскою милостью, спросить у них, которы в том полку стрельцы за прежния шатости негодны и от кого впред чаять дурна, и про кого они скажут, написать на роспись и по той росписи тех стрельцов оставить в Севску, а сказать, что им быть в Севску на время, до указу, а после отпустить к Москве без замотчания». Одновременно с этим, семейства оставленных в Севске стрельцов, было предписано выселить из Москвы в Севск на ямских подводах, но только другою дорогою, чтобы они не встретились с остальными стрельцами, пропущенными через Севск и возвращающимися в Москву. А когда семьи стрельцов прибудут в Севск, приказано было объявить им и самим, задержанным здесь стрельцам, что «указали они Великие Государи быть им в том городе на вьючном житье, а пожаловали они их Вел. Государи, велели им быть в Московских стрельцах по-прежнему и ни чем от Московских стрельцов отличаться не велели и денежное жалованье давать им сполна безо всяких вычетов, а на Москве им за многую мимошедшую шатость быть не мочно… Роздав им жалованье, на дворовое строенье деньги, сказывать им почасту и утверждать их и обнадеживать государскою милостью, чтобы они, видя к себе такое милостивое рассмотренье, не оскорблились и в том городе жили с радостью, покамест они в том городе совершенно на житье на устроятся и не обживутся… А как они в том городе устроятся, тамошним жителям от неприятельских приходов будет надежность и безопаство, а неприятелем страх и опасение, п.ч. во все крестности разнесется, что Украина не токмо тамошними ратными людьми, к осторожности строится, но и прибылыми с Москвы множится и станут их почитать за многия прибылыя рати. А что они за шатость в том городе построены, про то посторонним людям не ведомо». Далее следовало строгое предписание о наблюдении за поведением стрельцов, за их образом жизни и разговорами. Таким путем правительству Софии удалось обмануть московских стрельцов и населить в Севске целую Сухареву Стрелецкую Слободу, в которой по переписи 1711 года числилось 464 дворов. С 1510 душами стрельцов с их семьями. Другая часть стрельцов таким же путем была задержана в Курске. Нельзя не заметить, что план Софии был очень умный; одновременно она освобождала Москву от «опасных» людей и в то же время усиливала гарнизон украинских городов, давая почувствовать за рубежом, что в Москве не дремлют и готовы отразить всякое нападение.

Что же касается настоящего севского «гарнизона», то он был сформирован жившим в Севске любимцем Софии, Голициным [5], который прибыл сюда в 1680 году, выслеживал отсюда замыслы неприятелей и сыскал в разных городах беглых комарицких драгун, до 200 семей (Сб. II, 41 – 45). Г. М. Пясецкий приписывает ему также устройство новой деревянной крепости в Севске (Сб. II, 42), но это не верно, т.к. из добытой мною древней описи севской крепости, произведенной в 1679-8 годах, по распоряжению Петра I [6] видно, что она построена на месте старой, в 1674 – 5 годов, когда Голицина в Севске еще не было.

[1] Вероятно поэтому, один большой лог за селом Коростовкой Севского уезда носит до сих пор название «Порубежного»
[2] Впрочем, быть может, и потому, что в этом стане находились владения некоторых брянских церквей; так напр. «Глинское ухожье» было подарено царем брянским попам и вер. потому в 1702 году село Глинское названо находящимся в Брянском стану [Холм. 61.]
[3] Г-н Переверзев полагает, что сторожи бывшие в других уездах Орловской губернии, со стороны Севска на ставились, т.к. этот город был защищен с юга Рыльском, Путивлем и Новгород-Северском. Одно время и Шульгин отрицал существование сторож около Севска, на том основании, что их нет в расписаниях сторож, начиная с Иоанна III. Однако, указания Пясецкого о сторожах, подтверждаются нижеследующими соображениями и моими изысканиями: Сторожи защищали Севск на с юга, а с запада, со стороны Польского рубежа, а Новгород-Северск принадлежал одно время Польше, и следовательно, не мог защищать Севск с запада. Об Орлинской стороже я нашел свидетельство в грамоте Петра и Иоанна Алексеевичей о церковной земле в бассейне реки Марицы: «А межа той земли… да по Орлинскую сторожу». Сторожилы села Орлии рассказывали о существовании сторож: Орлинской, Берестовской и Страчевской. Под Страчевской сторожей, быть может разумелась Стародубская. Но не называлась ли Стародубской сторожей та, которая находилась под самим Севском, близ Пушкарской слободы, на склоне к берегу Марицы? Здесь видно много ям, как бы следов какого-то строения. Отсюда же открывается широкий кругозор. В самом Севске тогда жили стародубцы – дворяне. На левом берегу Сосницы, на склоне заметны такие же следы, как и близ Пушкарской слободы. Вероятно, здесь надо искать местонахождения Сосницкой сторожи. Кругозор отсюда также открывается хороший
[4] А. Н. Шульгин совершенно голословно отрицал все это и таким образом противоречил историческим данным (См. его Минув. 91)
[5] Передают, что на месте нынешнего сада Моханькова находился дворец Голицина
[6] Опись эта была напечатана в «Орл. Губ. Вед.» за 1839 и 40 гг. (№№ 14, 15, 21, 22; 12), но номера эти нигде в Орлов. Казенных учреждениях не сохранились. Мне удалось разыскать их через Н. П. Красникова в Импер. Публичной Библиотеке, в Петербурге, откуда и были сделаны выписки, переданныме потом мною в Орлов. Архив. Ком., через А. П. Шульгина. Первая часть их была напечатана в Трудах этой Комиссии за 1904 – 5 г., но отыскание этой описи неверно приписано было им Е. Д. Постельникову

8. Севская Крепость в конце 17 и начале 18 веков

Согласно старинной описи 1697 – 8 годов, Севская крепость делилась на следующие части: 1) Малый городок, или первый город и 2) большой или другой город, называющийся также острогом. Существовала и третья часть – Посад, или оболонье.

1. Малый, или первый город (Кремль, Детинец), возвышавшийся на самородном острове, омываемом со всех сторон водою, имел вид неправильного четырехугольника, с бастионами по углам, возвышавшимися от 7 до 10 сажень над уровнем воды в реке Севе. Бастионы были, очевидно, насыпные. На южной стороне этого земляного укрепления находилась восьмиугольная Пречистенская башня с проездными воротами на железных петлях и засовах. Над воротами висели образ Частоховския (вер. Ченстоховской) Бож. Матери, писанный на полотне «с летописью слица», т.е. с надписью на передней стороне. Башня была трехэтажная, крытая «тесовым шатром», с караульным чердаком, зубцами и подзорами. В нижнем и среднем этажах («мостах») стояли три «железных» (чугунных) и четыре медных пищали, Тульского литья, на деревянных колесах и «волоковых станках». Другая, шестиугольная башня была на юго-западном бастионе и называлась Наугольной, высотой в 9 сажень (Пречистенская – в 20 саж.). На ее этажах стояли также пищали. Верх был крыт тесом с зубцами и подзорами. Третья Марицкая башня, на северо-западном бастионе, восьмиугольная в 14 сажень высотой, с караульным чердаком, крытая тесовым шатром, с зубцами и прорезным крестом наверху. На «мостах» ее стояли [Стр. 52] пять пищалей. Четвертая башня на северо-восточном бастионе, против Севской мельницы, Глухая. Пятая, Глухая на том же бастионе, против реки Севы, четыреугольная, без кровли, с четырьмя пищалями. Все башни дубовые, «рублены в замок». Между башнями шли двойные, дубовые стены, в два бревна толщиной снаружи и в одно бревно – внутри, высотой до 2 сажень, мощеные на верху дубовыми досками, шириной в 1,5 сажени, с перилами и катками, крытые тесом. С внутренней стороны крепости на стены вели лестницы. Внизу, кругом горы с юга и запада шли «тарасы», т.е. деревянные «иструбы» (срубы), посыпанные внутри землей, а за ними были рвы, замощенные «дубовым бревеньем». В северной стене крепости были сделаны ворота на железных петлях, засовах и замках, выводившие на Марицкое болото. Недалеко была и вылазная калитка, сделанная под стеною. На этой же северной стене в раскате стояла одна «железная» и две медных пищали, в станках и на колесах. Под восточной стеной городка, близ юго-восточного бастиона был сделан тайник, длиной в 23 сажени, выводивший к реке Севе, над верхом крытый тесом. Среди городка была деревянная, теплая церковь Знамения, с трапезой. Здесь же были и другие строения – 22 житницы, 9 амбаров для оружия и полковых припасов, 5 погребов, из которых один каменный с железной дверью. Против тайника был сарай, выстроенный на земле для сбережения «от пожарного времени пушечных и всяких припасов» (очевидно, нечто вроде погреба). Здесь же был выкопан колодезь, глубиной в 10 сажень и стоял медный котел для воды на случай «пожарного времени». От Пречистенской башни шел мост, длиной 4 и шириной в 2 сажени к большому острогу. С обоих сторон этот мост был обнесен острогом, с калиткой. Мост был сделан «ретой», т.е. крытым сверху и с боков коридором и заканчивался решетчатыми воротами. Линия стен и башен в Малом Городке тянулось на 330 сажень. С северной стены городка, недалеко от мельницы и Марицкого [Стр. 53] Болота, на бугре, отрезанном рвом от материка городка, помещался «житенный двор», размером 60Х26 сажени, с 7 амбарами; он был окружен острогом и соединен с северными воротами городка мостом, под которым шла рубленная «рета» , высотою в 6 сажень, недоходившая немного до ворот городка, где заканчивалась с обоих сторон трех-саженным острогом.

Этот «земляной и рубленный казенный городок» был выстроен в таком виде на старой земляной «осыпи», т.е. на месте прежней крепости. Когда происходила опись, эта крепость начала уже разрушаться. На каждом шагу мы видим из описи, что «кровля, напр., огнила и опала», «караульный чердак ветром сорвало», «от дождевой воды Тарасы огнили и земля осыпалась и городовая стена осела и из пазов вышла». Самые осадные орудия были не лучше. Почти у всех пищалей деревянные станки и колеса «гнилы», «стали ветхи», или вовсе развалились. А про одну пищаль сказано, что она «к стрельбе опасна, потому что меж уш свищь». Мер к возобновлению городка не было принято, т.к. Севск перестали тревожить дикие набеги татар и поляков. Вероятно в начале следующего 18 столетия укрепления сами собою разрушились от ветхости, но огромный пожар, бывший в 1718 году в Севском остроге («другом» городе) по-видимому, не коснулся малого городка, п.ч. в 1720 году приехавшего в Севск фельдмаршала Меньшикова севский воевода встречал пушечною пальбою с «фортеции». Однако, пальба могла производиться просто с земляной насыпи, т.к. пищали стояли здесь до 1812 года, когда их взяли во время войны с Наполеоном и употребили в дело, т.ч. до наших дней не дошло ни одного из этих памятников севской крепости. Что же касается Севского гарнизона, то он был выведен отсюда Петром I еще во время Полтавской битвы (Сб. II, 97; Пам. кн. Орл. губ. 1860 г). [Стр. 54]

2. Большой, или «другой» город (острог) соединялся мостом с малым, от Пречистенской башни. Этот второй город был обнесен большею частью остроконечным бревенчатым частоколом в 1-2 сажени высоты и потому назывался острогом. Но в некоторых местах были Тарасы и стены с примыкавшим к ним рвом. Начиная от моста Пречистенской башни шла стена до Наугольной, рубленой в 4 угла, в один этаж, высотой 6 сажень, с двумя пищалями. Затем шли внизу, по берегу Севы Тарасы, а на тарасах острог, с двумя калитками «против дома соборного попа Симеона» и Казачьей слободы. На восточном краю крепости, против Воскресенской (нынешней Вознесенской) церкви была Воскресенская башня с проездными воротами, четыреугольная, с караульным чердаком над шатром; от этой башни шел на 700 сажень в длину, упомянутый выше дерновой вал, вплоть до реки Марицы, с люнетами, или т. наз. «выводами» и тремя башнями. Первая из них, проездная, к Ямской слободе (название части города) с мостом на Тарасах, ставленых во рву, перед валом. Эта башня была шестиугольной, в 7 сажень высотой. Затем, почти на середине вала была главная, Стрелецкая [1] восьмиугольная башня, примыкавшая к Троицкому монастырю, с проездными воротами, выводившими на большую Путивльскую дорогу. От башни шел через ров мост на Тарасах, в 6 сажень длиной. Около башни была караульная изба и на четырех столбах висел 28 пудовой колокол, присланный в 1690 году из Москвы. В него должны были бить набат, если бы с дозорного чердака сторожевой солдат заметил приближение неприятелей, но употребить в дело его уже не пришлось. Следующая шестиугольная башня против реки Марицы, недалеко от церкви Св. Николы Чудотворца, высотой в 2 сажени. От этой башни на север, по горе [Стр. 55] поставлен острог до озера (пруда), а потом в логу малая четыреугольная башня, без пушек, затем шла уже стена, и около Бункова двора, на горе, над Марицким озером возвышалась шестиугольная башня, с караульным чердаком, с двумя пищалями тульского литья; еще дальше стояла глухая башня с орудиями, из которых одна «железная» пищаль в 2 аршин длиной и в 26 пудов весом. От этой башни тянулась стена, вплоть до моста на Малый городок. В стене сделаны ворота, выводящие на мост и греблю через Марицу, а дальше, на Московскую дорогу. Весь большой острог имел в окружности более трех верст (1503 саж.) и имел вид овала или эллипсиса, большая ось которого шла от Воскресенской до Никольской церкви, а малая – от Успенской до Троицкого монастыря.

В настоящее время, от этого украшения, как и от первого города остались только земляные насыпи и вал. Самый же острог и башни частью, вероятно, уничтожены пожаром 1718 г., а частью разрушились от времени. Остатки вала хорошо заметны в настоящее время на огороде Троицкого монастыря, в саду господина Гаева и у берега Марицы. Видны и некоторые люнеты. Этот вал обозначен еще на плане 1779 года, хранящемся в Севской городской управе.

Внутри большого острога, в описи подробно рассмотрена тогдашняя Соборная Успенская церковь, построенная в 1683 году на месте старой, рядом с воеводским двором. В ней находились подвижные полковые иконы, присланные в Севский полк из Москвы – Успение «с слюдою, в разном киоте и Николай Чудотворец в створчатом серебряном киоте (складень), с каменьем». Эта последняя икона во время описи находилась в походе, в севском полку. Кроме иконы здесь были два Государевых знамени (стяги). Одно висело в церкви, а другое находилось также в полку, во время описи. Один из этих стягов, впоследствии в Знаменской церкви на малом городке и висел до последнего времени на внутренней, западной стене церкви, а потом перешел в собственность [Стр. 56] Москов. Историч. Музея. Размер этого знамени приблизительно, равняется 3,5Х4 аршина.

3. Третий городок – посад, или оболонье – южная часть нынешнего города, непосредственно примыкавшая к внутреннему дерновому валу и простиравшаяся до второго, нынешнего вала, называемого «земляным». В западной части оболонья оба вала соединялись тарасами во рву, а на «тарасах было сделано острогом». Во время описи, нынешний вал, названный «старым» уже не имел стратегического значения, т.к. обвалился и «ров заплыл от мочи и стал мелок и по теме развалянным местам ездят на лошадях с телегами». В настоящее время, этот второй вал также сохранился в некоторых местах и даже лучше первого; он тянется от Петропавловской церкви к Ярморочной площади, окружает последнюю и выходит к нынешней солдатской слободке и берегу реки Марицы. Здесь также сохранились люнеты: 1) у Солдатской слободки, недалеко от реки Марицы, 2) против нынешней кладбищенской церкви – очень сложные насыпи; 3) близ реки Севы, за нынешним садом земской больницы. У этой последней люнеты видны следы кирпичных построек и часто, как говорят, находятся человеческие кости и ядра. К югу от люнеты прежде было нечто вроде озера, образовавшегося у реки Севы. Весь третий «земляной» город имел вид треугольника с ломанными линиями сторон и основания. Верхушка от Воскресенской до Петропавловской церквей, стороны – внешний и внутренний валы и рвы.

Малый городок, в отличие от большого назывался еще казенным, потому что там находились только казенные строения для нужд осадного времени. Но и в большом городе сосредоточивались, главным образом, дома «служилых» людей. Здесь, как мы видели, находилась караульная изба, воеводский [Стр. 57] двор, дома духовенства, приказных людей для управления и ратных на случай осады. Дворы обывателей, находившиеся в незначительном числе в «остроге», назывались также «осадными» и приобретались на случай осады, в остальное же время стояли часто пустыми. Большой город делился на слободы. Так напр., часть его, около Воскресенской цер. называлась Казачьей слободой, вер. потому, что здесь сосредоточивались дома полковых казаков. Никольская церковь находилась в Наугородней слободе, вероятно получившей название от местоположения. Посад, или оболонье (земляной город) предназначался для жителей волости, стекавшихся во время осады в город. Если приятель брал оболонье, осажденные запирались в острог, если же и этот переходил в руки неприятелей, то оставалось последнее убежище, обыкновенно лучше всех остальных укрепленное – это малый городок.

Настоящее, по нашему понятию, городское население (т.е. торгово-промышленное) жило вне острога, в оболонье и на посадах, почему и называлось «посадским». Посады обыкновенно возникали позже главного города. Часть оболонья между Казанской и Воскресенской церквами назывались Ямской слободой, п.ч. здесь жили семьи ямщиков. Позже, на самой периферии города появляются другие слободы, иногда также называющиеся посадами. Кроме промышленников и ремесленников здесь жили также семьи стрельцов, пушкарей, казаков и др. военных людей. Из этих слобод известны – Новоселебная, примыкавшая к южному валу города; она образовалась в начале 18 века и назвалась еще Солдатской слободкой, п.ч. здесь были поселены солдатские полки. Уже самое название показывает о недавнем ее происхождении. Другая Солдатская слобода образовалась по правому берегу Марицы, за Никольской церковью. Стрелецкая Кобылья слобода (впоследствии Сухарева), Старческая (ныне слившаяся с Стрелецкой), Казачья и Пушкарная слободы занимали возвышенное место на левевом берегу Марицы, против малого и большого «городов». Ныне эта часть города носит название Замарицы. Она была [Стр. 58] окружена с востока Авиловым ручьем, ныне высохшим. В настоящее время Стрелецкой и Пушкарной слободы называются северная и западная периферии Замарицы. Была еще Посадная слобода у северо-восточного бастиона малого городка, близ севской мельницы, где ныне кожевенный завод. Но уже в описи севской крепости это место названо: «где поперед сего была Посадская слобода».

[1] У Г. М. Пясецкого эта башня ошибочно названа Пречистенской (Сб. II, 42; Ор. еп. 120); вообще описание крепости у Пясецкого неточно; по-видимому, он описи не видел, а пользовался сведениями о ней из вторых рук.

9. Нападения татар, поляков, литовцев и Черкасс, воровские разбои и грабежи 17 века.

Весь 17 век представлял из себя печальную, почти сплошную картину военного погрома Комарицкой волости. Тогдашние севчане встречали и провожали каждый день, под страхом внезапно быть перебитыми, или захваченными в плен, для продажи в рабство. Там, где теперь раскинулись сонные села, окруженные полями и лугами, возвышались сторожевые курганы, на которых казаки и дети боярские наблюдали за тем, не поднимется ли пыль густым столбом, от приближающейся хищнической орды; скакавший всадник производил переполох на ближайших сторожах, служа знаком приближающегося бедствия. Бряцало оружие, горсть встревоженных горожан и служилых людей запиралась в остроге и ждала врага.

После хозяйничая Борисовых воевод и последующих карательных отрядов татар и мордвы, присылавшихся из Москвы для отомщения, Комарицкую волость опустошают Литовцы. Их предводитель Лисовский доходил вплоть до Карачева. Князь Пожарский вытеснил его оттуда, разбив под Орлом и заставив бежать через Комарицкую волость. Где он и умер. Это было в 1616 году. В этом же годе на волость нападали и другие отряды литовцев, доходя до Болхова. Только после Деулинского перемирия Севск, наконец, избавился от набегов и начал возрождался вместе с селениями волости из развалин. Однако в царствование Михаила Федоровича, во время второй Польской войны, в феврале 1634 года неприятельское войско, состоявшее из поляков, литовцев, запорожских [Стр. 59] казаков и немцев, под предводительством князя Иеремии Вишневецкого и пана Лукаша Желтовского, взяло Трубчев и подступило к Севску. Осада продолжалась три недели. В одном рукописном сказании «О граде Курске, яко бе из древних лет» (подлинник хранится в музее Орлов. церков.-археологич. общества) неизвестный автор-современник такими скорбными выражениями рисует нам эти тяжелые дни осады: «приступающе жестокими приступы, со всеми огнестрельными, зажигательными хитростьми и подкопы, хотящее до основания разорити и всякого осадного народу многия тысячи душ, горькой смерти и расхищению предати». Действительно, огнестрельными орудиями неприятели произвели пожар в Севске, при чем сгорела церковь обновления храма Воскресения. Во время осады жители города и волости собрались около местного духовенства, которое во главе с архимандритом Леонидом, бежавшим сюда из Спасского монастыря, пели молебны перед образом Знамения. Неприятель, встретивший дружный отпор, 1 марта снял осаду и удалился к Курску. Севчане праздновали победу и видели в ней чудо от иконы Знамения (Сб. II, 25 и 30).

Однако, радость севцев вскоре была омрачена начавшимися набегами татар. Крымские татары вторгались в Комарицкую волость, по-видимому по той дороге, которая носит название Свиной. Она проходила почти по восточной границы тогдашней Комарицкой волости. [*].

[*] Свиная дорога проходит в 5 верстах от нынешнего села Столбища Дмитровского уезда. В стороне от села родник ключевой воды называется «Свиным». Передают, что название села произошло от столбов (кольев), которыми жители оборонялись от татар. До сих пор в селе показывают место становища татар и их кузниц. (Ист. опис. цер. Ор. еп. 194). Священник о. Иван Лукьянов, проезжавший уже в 1711 г. через Кромы – соседний город (к северо-востоку) с Комарицкой волостью, видел в нем «набенки кочевых татаров» (Сб. II, 84)

В 1637 году «выдоша из Крыму крымские царевичи со многими ордынцы, повествует автор той же рукописи, и в той нашей стране, в Комарицкой вол. и в иных многих местах многие села и деревни пожгоша». [Стр. 60] (Сб. I, 441). В 1645 году в Комарицкую волость снова ворвались татары со своими царями Калгой и Нурадином, предали ее опустошению, разгромили Литижский сторожек и дошли до Карачевских и Орловских мест, и прежде чем собрались их отразить войском, пришедшим из Москвы, ушли в свои степи с награбленным имуществом (Сб. II, 33). В 1648 году татары просили Богдана Хмельницкого пропустить их в Комарицкую волость через казацкие города, но он лояльно ответил им: «Подите де в Комарицкую волость с своей стороны, а через де наши городы не ходите». Несколько позже, в 1662 году крымский хан снова воюет в Комарицкой волости. Отправившись грабить уезды Ливенский и Елецкий, хан послал на Севск сильный отряд под покровительством князя Ширинского, который разорил и пленил многих жителей. Высланный севским воеводою Куракиным, товарищ его Бутурлин, настиг татар и, разбивши их, отнял 20 000 пленных Комаричан, при чем был схвачен князь Ширинский, изменивший Москве и предавшийся татарам. Его торжественно отвез в Москву сотник Лопухин, где князь был отдан в застенок «за пристава» дворянину Деребину, где после одного из допросов «с пристрастием» умер (Сб. II, 36). В 1668 году было новое нашествие крымских татар на волость. На этот раз, воевода Куракин сам выступил из обоза и дал бой. Крымцы были разбиты и многие из них попали в плен, а прочие бежали по дороге из Севска к Глухову; на этом пути их преследовал товарищ воеводы Дмитриев и, настигши верстах в 60 от Севска, нанес им новое поражение, при чем возвратил русских пленных и взял в плен 86 татар и том числе двух мурз. После этого события, татары собирались еще раз сделать набег на русскую границу, зимой 1687 года; поэтому Белгородское и Севское ополчения были приготовлены к походу на Крым. Севскую рать должен был вести окольничий Неплюев и думный дворянин Косагов. Но поход был неудачен, т.к. татары подожгли степь и тем остановили дальнейшее [Стр. 61] движение царского войска. Малороссийский гетман Самойлович, обвиненный в поджоге, был сослан с младшим сыном своим в Сибирь, а старшего его сына за «распространение неуместных речей» пытали в Севске и 1 ноября 1687 году казнили, как сообщает об этом шведский посланник фон Кохен. В 1689 году предпринят был второй поход. На этот раз русское войско дошло до Крыма, и Голицын заключил с ханом мир (Сб. II, 36-37, 46; «Русская старина» 1878 г. IX, 123).

Кроме татар на Комарицкую вол. нападали еще черкассы, т.к. Севск был пограничным городом с Малороссией. Особенно они осмелели при гетмане Выговском, который открыто стал на сторону Польши. В 1658 году, в числе 200 человек они ночью 1 сентября напали на село Крупец, деревни Шалыгину, Старикову и Козину, многих побили и посекли, деревни же «повоевали и животы и статки побрали и стада отогнали, и многих в полон поймали, и били, и мучили» (Сб. II, 37).

Наконец, в начале 1664 году Комарицкую волость опустошал польский король Ян Казимир. Он стоял обозом в селе Юшине при ручье Стениче (ныне р. Стенега или Стенея), всего в 8 верстах от города. Здесь Московское правительство пыталось вести с ним переговоры о мире, но безуспешно. Алексей Михайлович, очевидно, очень недовольный этим самохвальным походом, в одной из своих грамот пишет, что поляки, «попав на брянские места повоевали пустое, паче чаянья мы обереглися, и хотели приходить войною же и в иные наши украинные городы и многохвалиться победы обещали всяко творить…, но после бою в Сомовской волости Карачевского уезда, из под Севска пошли на Новгород-Северск в городы княжества Литовского». Однако, из других грамот того времени и других записей видно, что король Казимир повоевал в Комарицкой вол. совсем не «пустое», а оставил следы своего пребывания не только на юге, но и на севере волости. Село Юшино, где он стоял обозом, по переписи 1711 года числилось еще «запустелыми»; не было ни одного двора, стояла одна [Стр. 62] лишь церковь, но и та была пуста, попов, причетников, приходских людей никого», - повествует переписная книга (Орл. Еп.149).

В цитированной уже нами грамоте царей Петра и Алексеевичей мы нашли такое место: «деревня Марица, в приход Короля Польского была вся пожжена, а люди побиты, а жены и дети их в полон взяты и посечены, а остались от разорения немногие». В 1712 г. Радогожский поп Петр Самуилов также пишет: «В прошлых годах, приход короля Польского из восьми деревень, приписанных к Радогожскому приходу - жители трех деревень Захарова, Карпова в Воронина в полон побраны» (Холм. 33).
Церковь св. Ильи в Столбовском монастыре была также сожжена "в приход короля Польского" (Jbid., 162). Вероятно, в тоже время были уничтожены и Радогожский острог, после чего его уже не возобновляли. В половине XVIII в. здесь были видны лишь остатки земляных укреплений (Свед. о г. Радогощи, 1321) [*].

[*] Память о нашествиях поляков и литовцев сохранилась, между прочим, в географической номенклатуре Севского уезда. Укажем на следующие села, урочища и дороги. Литовня, Литовская дорога (идет с Новгород-Северского на Трубчевский большак и проходит около западной околицы Марицкого хутора); урочище Польское вблизи д. Кокино, урочище Королево под c. Селечней, Ляхова поляна западные села Прудков. Что касается татарских названий, да и вообще названий, данных в память о нашествиях татар, то, за исключением одного, остальные сомнительны вроде Яндовища (Евдовища) возле с. Залипаевым Кадзбицкаго острова (между Севском и Юрасовым хутором.), оврага Каромыш под с. Голынью, с. Саранчина. Бесспорным является название в г. Севск местности, на которой теперь расположен Троицкий девичий монастырь, Татарским побоищем (Описание Севской Молчанской иконы Бож. Мат. Листок и «Г». Севск» статья Надежина в Живоцис. России «1901 г. 1). Мне передавали, что при перестройке этого монастыря в 1847 г. в земле находили следы этого побоища: человечески кости, черепа, оружие и шлемы. Передают также, что название села Хинель татарского происхождения и означает «Каснолесье», но насколько это верно, не беремся судить. Хинель, действительно находится в области сосновых лесов.

[Стр.63 ] Но кроме внешних набегов и в самой Комарицкой волости было далеко не совсем спокойно. Священник о. Иван Лукьянов, проезжавший от Кром до Севска в 1711 г., отмечает в своем дневнике, что здесь было "вельми воровато". Даже по большой дороге проезжать было далеко небезопасно. «То было время, - говорит П. Н. Милюков, - когда на бумаге создавались драконовские законы против лихих людей, а в жизни дворяне формировали шайки крепостных и дворовых, - и с ними не только грабили и "разбивали" обозы на большой дороге, но совершали открытые наезды на деревни».

Моралисты того времени, вроде Посошкова, считали нужным давать особые советы на тот случай, когда барин позовет своего мужика на разбой, и советы эти сводились отнюдь не к ссылке на Божию заповедь или царское уложение, а простой уклончивости, чтобы "не быть ответе" за опасное, но обычное ремесло (Мил.1, 197). К описываемому времени относится много любопытных рассказов о разбоях и разбойниках в Комарицкой волости. Разбойники со своими шайками выбирали себе часто известные далеко кругом становища в дебрях, куда, однако, никто из властей не думал проникнуть для усмирения. Между селами Саранчиным и Подлесными Новоселками было целое разбойническое поселение Драновка, в котором славился атаман-казак Чернов с товарищами. Сам севский товарищ воевода Шагаров вел дружбу с Черновым и покрывал его разбой. Друзья часто виделись и кутили вместе в Драновке, куда ездил Шагаров. Место это и до сих пор носит название Драновки, а дорога, ведущая к нему, слывет у местных крестьян Шагаровской, Братья Перевощиковы поставляли из Севска Чернову съестные припасы, т. е. ему жилось очень хорошо во всех отношениях. Но случилась и здесь беда. Чернов забыл «всякие границы дозволенного» и ограбил денежного гонца, проезжавшего из Севска в Глухов. Из Москвы, узнавшей об этом, было прислано повеление, чтобы схватить Чернова, но он успел бежать, предупрежденный своим другом, на юг, в нынешнюю область войска Донского, где образовал, как говорят, поселок Драновка, существующий до сих пор.

Поставщики же его, братья Перевощиковы, были наказаны “нещадно” кнутом [*].
[*] Из рассказов И. Т. Макухина. В окрестностях Севска указывают еще другие места, связанные с разбойничьими поселениями; таковые, например, лог Моголь и Кудеяров овраг по большой Быковской дороге.

Если товарищи воеводы, как мы только что видели, покрывал разбой и даже дружил с разбойником, то сами воеводы пользовались уже полной безнаказанностью и вносили всюду, куда заблагорассудилось, «поток и расточение», усвоенное ими от татар.

В 1693 г. воевода, думный дворянин Леонтий Неплюев сделал вдруг нападение на слободу Демьяновку, принадлежащую Спасскому монастырю, самовольно разорил крестьянские дворы «без остатку», и людей вывели (Холм, 56). Напрасно спасские монахи доносили на него по своему духовному начальству. Время мечтаний о государе-патриapхе прошло, и Севская Духовная Десятина была бессильна им помочь. Радогожский поп Петр Самунлов в 1712 г. сообщает в Десятину, что жители села Карпова, Воронина и Захарова отчасти «разошлись от наглых служилых людей». Что это были за "налоги", видно из следующего пояснения - "… потому, что эти деревни в близости дороги большия» (Холм. 33). Из с. Литижа также все жители разбежались, а остались одни избы, да церковь (Холм. 123, Тр. 1891 г. II, 48). Село Кургановка к югу от Севска, стоявшее вблизи большой дороги, в первых годах XVIII стол. было перенесено и поселилось на 2 версты от дороги, в следствие мародерства проходивших по дороге войск, или как выражались сами жители: "Для того, что воинские люди ходят на службу зимою и летом, и от того нам чинилось большое разорение" (Холм, 68).

Вообще, нужно заметить, что Севск, как пограничный город, служил постоянною стоянкой сборных полков, и жители волости были сильно изнурены военными постоями и поборами; крестьяне целыми толпами уходили в смежные чер[стр. 65]кесские города. Особенно это сильно было заметно в 50 г. XVIII стол. (Сб. II, 37), в конце же его, наоборот, увеличение податей и трудности Турецкой войны побуждали многих крестьян по старой памяти бежать из внутренних областей на Украйну, между прочим, и в Комарицкую волость. А когда их помещики и вотчинники пробовали являться сюда с государевыми грамотами и возвратить беглецов, то встречали неожиданное противодействие у воевод и жаловались по этому поводу, что «воеводы в тех украинных городах людям их крестьянам вилят жить для своей корысти, а нас волочат и убытчат и тех беглых крестьян укрывают, для своей бездпыльной корысти, а беглые люди собравшиеся на дорогах нас грабят, чтобы мы убоялись, впредь за ними не ездили» (Сб. II, 42).

10. История церквей и монастырей Севска и Комарицкой волости с 17 века

Ко времени Деулинского перемирия, как мы уже сказали, город Севск представлял из себя жалкую груду развалин. И вот, начинается его реставрация. Душой всякого города и «острога» в древней Руси всегда была церковь; раз пробуждалась жизнь в каком-нибудь захолустье, сей час же там вырастал и храм. В грамоте царей Петра и Иоана Алексеевичей, не раз уже нами цитированной, рассказывается, что в 1619 г. два попа - Иван да Дмитрий «покинули Новгород-Северск, домы свои, животы и вотчины и рыбныя ловли (потому что город отошел Польше), пришли в Севск и устроили две церкви -одну Николы Чудотворца, а другую Параскевы Пятницы". Таким образом, Никольская и Пятницкая церкви были новыми храмами в Севске со времени его реставрации. Были ли в нем раньше церкви, сказать трудно, существует, впрочем, предание, что в 1604 г. самозванец был встречен в Севске с колокольным звоном.

С 1613 г. возобновляется также Площанский монастырь. Монах Прокопий, выходец из Киево-Печерского монастыря, [стр.66] разыскал среди развалин старинную резную икону св. Николая и устроил обитель его имени с разрешения Михаила Федоровича, при чем последний подарил в монастырь образ Казанской Бож. Мат., существующий в Пустыне до сих пор и являющийся главной её святыней. (0р.еп. 130 - 132)

Издавна существовал в Севске женский Троицкий монастырь. Смутное предание говорит о том, что в 1612 г. монахини Путивльского монастыря принесли Молчанскую икону Бож. Мат. Икона эта, которая имеет форму правильного круга, первоначально «явилась», как гласит то же предание, в 1405 г. на болоте Молочь, в 20 верстах от г. Путивля, в лесных дачах Софрониевой пустыни. После разорения этой последней, в эпоху самозванцев, икону эту монахи Софрониевой пустыни перенесли в Путивль, но здесь во время одного пожара она "утратилась". Однако потом история иконы возобновляется. Путивльские монахини решают перенести ее в Севск, при чем одновременно с этим, монахиням снится сон, что Молчанская Богоматерь, действительно, хочет быть перенесенной в Севск. Севские монахини выходят на Путивльскую дорогу и встречают идущих на встречу им путивльских монахинь с Молчанской иконной. В последствии, при Елизавете, архимандрит Софрониeвой пустыни Феодосий решил возвратить икону себе и начал ходатайствовать об этом, но игуменья Севского Троицкого монастыря Маргарита, видя, что доходная святыня может оставить монастырь, напустила на себя личину «юродивой старицы» и пошла пешком в Петербург, добилась личного приема у Елизаветы, очевидно, очень понравилась ей в таком виде, и было решено в её пользу. С тех пор икона эта остается до сего времени в Севском монастыре.

Если прольем на это предание свет истории, то окажется, что перенесение иконы в Севск произошло вследствие завоевания южной Украйны поляками и литовцами. Мы уже видели, что из Новгород-Северска в Севск бежали попы Иван да Дмитрий, ниже увидим, что оттуда же бежал архимандрит [стр.67] Корнилий, захватив с собою монастырское имущество и, между прочим, образа. Очевидно, сюда же бежали и путивльские монахини, захватив свою святыню; или, быть может, ее просто похитили севские монахини, пользуясь смутным временем, для своего монастыря, что бывало в старину не редкостью и что, по-видимому, подтверждается туманим выражением "утратилась", усилиями предания с помощью сновидения оправдать это перенесение, а также позднейшим иском, который Феодосий решился возбудить, вероятно, не без основания (Ор. еп. 230-231 и листок: «Описание чудотв.иконы Молчанской Бож. Мат»).

Вслед за первыми городскими церквями, в версте от «Севежскаго острога», устраивается Спасский монастырь (мужской), основателем которого является архимандрит Корнилий, также бежавший из Новгород-Северского в Рыльск. Но когда и этот последний город быль отдан полякам, Корнилий, с захваченными из Новгород-Северского монастыря «Божием Милосердием - образами, книгами, ризами, колоколами и всем монастырским хозяйством, и памятуя государя Михаила Федоровича, прибыл с братией в Севск на вечное житье». И в 1613 г. устроил здесь Спасо-Преображенский монастырь. (Рукописная заметка, хранящаяся в Спасском монастыре)

Таким образом, мы видим, что первые церкви в Севске и его окрестностях появились в виду сильного движения населения из Южной Украйны в Северную, совершавшегося под влиянием польских и литовских нашествий. Впоследствии, количество церквей в Севске еще больше увеличивается, появляется также много церквей и в селах самой волости. С 1629 по 1644 г. не прошло почти ни одного года без постройки на том или другом месте церкви. Но причина этому уже другая, и ее надо искать в продолжении потока колонизации Северной Украйны, задержавшегося польско-литовскими нашествиями. Особенно сильно растут церкви в волости между 1651 г. и 1731 г. (Холм. , II).

После отбитой осады Севска 1634 г. жители города [стр.68] дали обещание построить деревянную церковь Знамения на Малом городке. По получении разрешения патриарха, это было исполнено (Ор. еп. 111). Но потом решено было перестроить этот храм из деревянного в каменный. Посадский человек Яков Озаров особенно горячо принялся за это дело и обещал сам внести крупную сумму на храм, но несколько времени спустя, когда уже пришло разрешение на перестройку церкви, Озаров охладел и отказался внести обещанную сумму. Тогда было составлено и пущено воззвание к жертвователям, начинавшееся нравоучением Озарову: «Исконно воюющий, ненавидящий рода человеческого, во всех благих делах, зачинатель – враг, подвигнулся противностью своею, дабы то святое дело запинать ". Воззвание заканчивалось словами: «Сего ради отцы и братья, отложившие всякую печаль мира сего, притечем к Христовой жизни» (0р. еп. 114-116). Пожертвования потекли рекой и в 1700 году. Первый каменный храм в Севске уже был готов; он сохранился и до сих пор, являясь самой древней постройкой из остальных городских церквей. Колокольня, впрочем, пристроена уже в 40-х годах XIX столетия, а ранее колокола висели на деревянной звоннице.

Во время осады 1634 г. в Севске упоминается церковь Обновления храма Воскресения, сгоревшая от огнестрельных орудий. По ходатайству попа Гаврилы она была возобновлена и упоминается в 1698 г. в описании севского острога. Храмозданная грамота в виде узкого свитка размером 3 с половиной вершка × 1 аршин 1 вершок хранится в нынешней Вознесенской церкви, возникшей уже в конце XVIII века на месте старой Воскресенской. В этой церкви обращает на себя внимание старинный иконостас, образа Христа и Богоматери своей суровой оригинальностью - дар царя Алексея Федоровича, а также икона Обновления храма Воскресения (0р. еп. 109; Надежин («Живая Poсcия» № 1, 1901 г.); Сб. II, статья Ф. Попова; Вознесенская церковь), но о ней мы будем говорить ниже.

[стр.69] В сохранившемся отрывке из переписной книги 1646 г. князя Минифора Мещерскаго в Севске «на посаде и за монастырем» перечислены след, деревянные церкви, состоявшие на государевом жалованье: 1) Преображения Спаса; 2) Пророка Ильи (в Спасском монастыре); 3) Соборная; 4) Воздвиженская; 5) Михаила Архангела; 6) Знаменская и 7) Пятницкая (Тр. 1891 г. II, 29; Ор. еп. 108 -109). Не упоминаются - Воскресенская церковь, как не состоящая на государевом жалованье, Никольская, о которой в одной из грамот того времени сказано: «без пения и запустела, и полов в ней нет» и Троицкий монастырь. Но в 1679 г. о нем уже есть заметка. А при описании Севского острога, он упоминается, как настоящая обитель, обнесенная ольховым частоколом, с колодцем у ворот, сохранившимся до сих пор (внутри обители, в юго-запад. её части) и развесистыми над ним кленами. (Очерк Севского Троиц. монастыря. 5 - 6)
В 1692 г. в этот монастырь был прислан царский подарок - четыре колокола, на которых были вылиты надписи о том, что они пожалованы "государями и великими князьями Иоанном и Петром Алексеевичами и сестрой их, великой княжной Софьей Алексеевной". Колокола были отлиты на московском пушечном дворе, в 10, 20, 30 и 50 пудов (0р. еп. 120).

В 1654 г., при проезде через Севск патриарха Макария (для проведения Никоновской реформы), Павел Алеппский упоминает о существовании трех церквей «в третей крепости»: 1) Успенской - Соборной, 2) В честь Владычицы Платитера и 3) Св. Николая. Нам думается, что Павел смешал вторую крепость с третьей, т. к. третьей крепостью с юга приходится Малый городок, где всегда была только одна церковь - Знамения, а Соборная и Никольская находились во 2-й крепости (в «другом городе»). Владычицей Платитера он называет, по-видимому, Знамение. В двух остальных крепостях Павел насчитывает еще 7 церквей, не называя их по имени [*].
[*] С6. 1, 367-358; М. Афовский видит в этом счете несогласие с архивными данными у Пясецкого, но на самом деле несогласия нет. Под 7 церквями Павел, очевидно, разумел след.: Архангельскую, Воздвиженскую, Спасо-Преображенскую, пророка Ильи, Воскресенскую, Пятинцкую и церковь Троицкого монастыря.

[стр70] При описания Севского острога в 1689 г. упоминаются: 1) Знаменская церковь на Малом городке; 2) Успенская - Соборная с пределами св. Николая и Федора Стратилата, построенная в 1683 г., очевидно на прежней; 3) Троицкий девичий монастырь; 4) Николая Чудотворца; 5) Воскресения Христова. Скоро возникает еще одна церковь. В грамоте царей Иоанна и Петра Алексеевичей говорится, что поп Ипатьевской Пятницкой церкви, захваченный в плен, вернулся в 1664 г. обратно и по обету, данному в плену, выстроил в городе другую Знаменскую церковь, рядом со своей Пятницкой. Так. образ., в 1711 г. по переписи Савищева насчитывалось вместе с новыми 11 церквей: 1) Знаменская каменная на Малом городке Деревянная; 2) Coборная – Успенская; 3) Никольская в Наугородней слободе, что на Гостинной горе; 4) Обновления храма Воскресения; 5) Патницкая; 6) Знаменская на том же (общем) погосте, что и Пятницкая; 7) Троицкий монастырь (Спасский монастырь пишется уже отдельно от города); 8) Воздвиженская в Пушкарной слободе; 9) Михайловская в Стрелецкой слободе; 10) Казанская, что в Солдатской слободе, построена в 1688 г. пятидесятниками Чубаровскаго полка и 11) Петропавловская, близ г. Севска в Новоселебной слободе, построенная в 1701 г. солдатами - новобранцами (0p. еп. 117-119; Гр. 1891 г. III;37-41; Холи, 6, 66, 68). Что касается Казанской церкви, то на плане Чемисова 1779 г. она окружена большим кладбищем. Нынешний Казанский переулок представляет собою часть этого кладбища, и здесь нередко находят кости и черепа.

В 1907 г. здесь случайно была открыта могила - склеп. Под наблюдением члена Архивной Комиссии Е. Д. Постельникова могила была разрыта, при чем в склепе были обнаружены след. предметы, переданные им в Музей Коммисии: 1) кожаные башмаки; 2) четырехконечный крест с эмалью; [стр71] 3) шелковая ленточка; 4) шелковая, зеленоватого цвета женская безрукавка серебряными пуговицами, показывающая принадлежность похороненной к великосветскому кругу XVIII века времен Петра I. Сохранились также волосы, череп и кости. Во всяком случае, надо думать, что кладбище явилось не раньше церкви.

Из истории возникновения волостных церквей видно, что в 1628 г. «жилых данных церквей» числилось 51; к 1700 г. «прибыло» 68 новых, 1746 г. еще 36 церквей, а всего с 1628 по 1746 г. писалось старо и -новопостроенных 155 церквей (Холм , II).

Кроме приходских сельских церквей, в Комарицкой волости существовало также 6 монастырей и пустынь, с которыми нам, впрочем, уже приходилось встречаться. Это: 1) Троицкий женский в городском остроге, 2) Спасо-Преображенский в 1 вер. к сев.-вост от города на бер. Севы, 3) Родогожской пустыни Спасов монастырь на прав. бер. Нерусы под с. Радогощью, не известно, когда и основанный, он упоминается впервые в 1678 г. (0р. еп. 128), 4) Столбовской пустыни Николаевекий монастырь, 5) Борщевская-Николаевская пустынь на р. Гбени, о первом её настоятеле упоминается под 1653 г. (0р. 135) и 6) Площанская Пречистенская пустынь (Тр. 1831 г. III, 45 -47).

Из церквей, находящихся в настоящее время в Севске, самой древней является каменная Знаменская на Малом городке (1700), затем церковь Спасского монастыря близ Севска, построенная в 1718 г., Вознесенская же, появившаяся на месте Воскресенской, считающаяся обыкновенно очень древней, на самом деле относится к 1765 г. Из древнейших старинных церквей сохранилась только одна - Крестительская за Марицей, выстроенная в 1775 г. на месте, отведенном под кладбище, т. к. раньше мертвых хоронили при местных церквях, и только моровая язва 1771 г., свирепствовавшая в Москве, вынудила оставить этот обычай. Все другие современные каменные церкви возникли не ранее конца XVIII в. на месте или близ прежних деревянных, уничтожавшихся [стр72] от ветхости пли пожаров, которые были прежде не редкостью. Так, напр., в 1706 г. от грозы в день Мироносиц сгорел дотла Успенский собор (Сев.еп. 1656; Холм. 3, 152). Едва успели выстроить на его месте новый, как ночью 19 апр. 1718 г. случился новый, огромный пожар, во время которого выгорел почти весь большой острог, в котором были уничтожены огнем Знаменская и Пятницкая церкви, Духовный приказ, Таможенный и Кружечный сбор, многие лавки в рядах, харчевни, дома у горожан. Собор едва удалось отстоять, a «Св. Престол во страстех едва был изнесен из него»(Холы., 153). Пятницкая и Знаменская цер. впоследствии возобновились, первая - в 1720 г., а через четыре года и другая (Холм., 3-5). При этом Пятницкая уже была переименована «во имя иконы Скорбящих Радости, да в придел Параскевы, нарицаемой Пятницы». Эта церковь просуществовала недолго, и в 1774 г. на её месте была заложена такая же новая. В последствие, при проведении в городе шоссе, на месте этой церкви, была найдена свинцовая квадратная в 8 дюймов, дощечка, на которой гражданскими буквами вырезано (Хранится в Севской Город. управе), что в 1774 г. было заложено основание церкви Пресв. Богородицы всех скорбящих радости и в пределе Параскевы Пятницы «при благополучной державе государыни Екатерины Алексеевны и преосвещенном Кирилле Епископе Савском и Брянском, строителями Егором, Иваном, Петром, Василием и Герасимом, Михеем, такожь и доброхотными дательми». На месте находки была построена часовня, названная из патриотических соображений Александровской. По сохранившемуся преданию заложенная каменная Скорбященская церковь не была доведена до конца, а была разобрана, и кирпич употребили на заложенный в 1801 г. на месте старинного деревянного Успенского Собора. Закладка состоялась при участии местного архиерея Досифея, а в 1809 г. собор уже был освещен. К нему были отписаны также земли церквей Пятницкой, Знаменской, Никольской, Воздвиженской Михайловской, находившиеся долине [стр73] реки Марицы и подаренные этим церквам еще при Михаиле Федоровиче (грамоты царей Мих. Фед. и Петра и Иоанна Алекскевичей). Знаменская церковь была в это время продана вместе с колокольней в Дмитровский уезд в с. Столбище, где служит местным храмом и доныне, удивляя всех крепостью своего дерева и своеобразным древним иконостасом. Вырученная сумма пошла на постройку каменного собора (0р.еп.822, 825).

Обычай продажи и перевоза церковных зданий в то время встречается довольно часто. Обыкновенно это было тогда, когда прихожане вместо имеющейся еще крепкой деревянной, решали строить каменную церковь или продавали церковь в виду малых её размеров, желая выстроить более просторную. Так, например, в 1711 г. разрешено было перевезти церковь из Борщевского монастыря в с. Бородино в виду того, что «оная церковь была мала и за умалениемь ее построена новая». В 1714 г., когда в Спаском монастыре начал строиться каменный храм, деревянная церковь св. Ильи была уступлена с. Привичь. Церковь св. Ильи, бывшая в Столбовском монастыре в 1719 г., была перевезена в с. Дмитровское, что было с. Кричино (ныне с. Малое Кричино, и не надо смешивать с местеч. Дмитровским, впоследствии городом Дмитровском). При этом в храмозданной грамоте предписывалось в перенесенной церкви при освящении ее «вечер и утро петь по новоисправному требнику и перед литургией читать молитвы о поколебании св. трапезы», что как будто указывает на какой-то обряд, связанный с «поколебанием», т. е. переносом церквей. Из приведенных примеров видно, что купить и перевести церковь даже на такое большое расстояние, было более выгодным делом, чем строить новую на месте, даже при обилии и дешевизне в то время дерева. (Холи. 104, 131 -132 151). Передают так же, что при упразднении Столбовского монастыря из двух остававшихся каменных церквей, одна была продана и перевезена в Радогощь, где существует до сих пор.

[стр74] В местечке Дмитровк (ныне г. Дмитровск) первая деревянная церковь Дмитрия Солунского была построена в 1721 г. князем Кантемиром, но через пять лет была переделана в каменную (0р. еп. 747; Хол. 131). Остальные церкви нынешнего г. Дмитровска позднейшего происхождения. Что касается церковной архитектуры XVII в., то она выработалась, по-видимому, из самобытных построек. Россия - страна леса, и потому, естественно, что деревянная крестьянская изба была прототипом всяких последующих строений. Делалась она обыкновенно из деревянного "иструба" (сруба) и покрывалась «шатром», т. е. крутой высокой деревянной крышей. В следствие изобилия дерева соломой тогда не крыли, а досками. В том месте, где крыша соприкасалась краями со срубом, шла вокруг здания "полица" или "обламы". Таково, например, было устройство башен Севского острога уже в 1689 г. Также строились и церкви на Руси до середины XVII в.; но с середины XVII в. шатер "постепенно изгоняется из церковного зодчества, и в храмозданных грамотах этого века, на него уже совсем налагается запреть. Например, в грамоте на построение церкви в с. Демьяновка в вотчине Спасского монастыря говорится: "А верх бы на той церкви был не шатровый и алтарь сделать круглый, тройной" (Хол. 57). То же самое сказано и в грамоте на построение каменной Знаменской церкви на Малом городке. П.Н. Милюков говорит, что "национальные особенности русской архитектуры разделили судьбу национальных особенностей русской церковной практики. Те и другие процветали в XVI в., а в XVII были осуждены, как измена византийской старине. (Мил. II, 216 - 219) Но покрытие шатром еще долго сохранялось при постройке колоколен и башен. Такими были, как мы уже сказали, башни Севского острога, такими же были выстроены около 1713 г. каменные башни Спасского монастыря, существующие до сих пор.

Вокруг церкви иногда делалась галерея, где стояли обыкновенно женщины. Такую галерею видел, например, [стр75] Павел Алеппский в 1654 г. вокруг Севского Успенского Собора (Сб, 1, 357). При описи Севского острога Соборная церковь, выстроенная в 1683 г. на месте той, которую видел Павел, описывается так. Размер церкви квадратных 6×6 сажень, алтарь рублен в 5 стен, размером 2×4 сажень. На церкви и алтарь главы, и кресты обиты былым железом, а на трапезе глава чешуею, у крестов цепи железные; почти «окочинье стекляничныя в олове, церковь и алтарь и трапеза и осмереки крыты тесом соснового лесу в подзоры и с зубцами». Около всей церкви паперть «забрана снизу до половины досками косящатыми, мощена сосновым тесом, прибивата гвоздем железным». В той церкви четвери двери. «В церкви царские двери с синью, завись (завеса) долгошивный», в иконостасе, в первом ярусе иконы Успения и Боголюбской Бож. Мат., с "пелены камчатными", Николая Чудотворца и Государевых Ангелов (св. Иоанна и Петра). Далее следует подробное описание четырехъярусного иконостаса, на верху которого стояли фигурные изображения Распятия и по сторонам ап. Иоанна и Богородицы. Перед иконостасом стояли деревянные, точеные и крашенные подсвечники и висели лампады медные, одна серебряная и на самом верху, перед Распятием, «из белого железа спускная». В церкви были также полковые подвижные иконы и государево знамя. На нём верху изображен Бог Отец с тиарой на голове; по сторонам подпись «Свет от света воссияет нам Господь Саваофа». По бокам - херувимы. Посередине знамени изображен Св. Дух, и под ним написан кондак праздника Св. Тропцы, при чем есть разница с современным текстом, внизу св. Георгий, поражающий змия. С правой стороны сидит Христос в виде молодого и безусого, безбородого юноши с свитком в руках (свернутым), потом стоят Иоанн Предтеча с крыльями и свернутым свитком в руках и ап. Петр с мечем и огромным ключом. Эти последние фигуры - "государевы ангелы". С левой стороны сидит Богоматерь и стоят св. Алексей и преп. Сергий Чудотворец с развернутым свитком в руке. [стр76] Подпись на нем гласит: «Имейте чада послушные». По четырем углам знамени, под ногами Богоматери и Христа - херувимы. Внизу подпись, из которой видно, что знамя сооружено в 1692 г. при царе Иоанне и Петре Алексеевичах [*].
[*] Описание сделано по фотографии замени, любезно присланным мне Управлением Московского Исторического Музея и переданной в Орловский Myзей Архивной Комиссии.

Изображение Бога Отца в тиаре польского папы Иоана Предтечи с крыльями и Христа в виде юноши, по-видимому, указывают на польское влияние под которым находился художник. В общем же лики, конечно, чисто суздальские - искажение Византийского сурового письма. Образ Частоховской (вер. Ченстоховской) Божьей Мат., висевшей над воротами Севского кремля, также говорит за несомненное существование в то время польского влияния на севскую церковную живопись, что объясняется пограничным положением этого города. Из других древних икон в Севске сохранился находящийся в Вознесенской церкви образ Обновления храма Воскресения (размер 1 аршин 6 верш.× 3 ар. 8 вер.). Художник, по-видимому, задался целью исторически представить идею Христовой церкви на земле, и сообразно с этим у него явилась необходимость комбинировать несколько образов различных эпох, связанных между собою единством идеи. Так, например, вокруг храма Соломона расположены различные святые ветхого и нового завета. На занавесе ветхозаветного храма нарисован образ Знамения, и тут же стоят Соломон и Арон. Очевидно, анахронизмы не смущали художника. Дальше двух островах стоят: на одном - ап. Иоанн Богослов, на другом – Петр с Павлом. Около первого изображена церковь с одной главой и восьмиконечным крестом, около других – три главы с тремя осмиконечными крестами и проч. [*]
[*] Подробное описание иконы см. в статье О. Попова (Сб.II, 430), а также в статье Н. Надежина («Живоп. Poccия» 1901 г. 1, 10).

Наблюдением, за постройкой и перестройкой церквей и вообще церковными делами Комарицкой волости, [стр77] во второй половине XVII и начале XYIII веков заведовала особая Севская Десятина. Она так же, как и другие Десятины (Брянская, Рыльская и проч.), имела в городе Севске свой собственный Десятинный двор, в котором председательствующими или управителями духовных дел назначались указами патриархов настоятели монастырей: Свинского, Жиздринского, а также монастырей Спасского и более всего Столбовского, а с ними, присутствующими по патриаршим же указам, десятинники и, по выборам духовенства, утвержденным патриаршим приказом, - старосты поповские (Холм. III).

Ни одна церковь не могла быть построена, ремонтирована или перевезена без разрешения патриаршего приказа через Севскую Десятину, в которую подавались мотивированных прошения о разрешении «лес ронить», т.е. рубить. Обычными мотивами в этих просьбах были следующие обстоятельства: «За дальним расстоянием от других церквей имеем великую нужду», «прежняя церковь изволением божьим сгорела без остатку», «стала ветха, огнила», « в кровле от дождей великая теча». Жители с. Глинского на бер. Новли (Навли) ходатайствовали о перенесении своей церкви на полверсты дальше от берега, т.к. увеличившееся половодье этой реки заливает храм и вымывает с погоста тела покойников (Холи, 61) и проч. По обычаю того времени, челобитчики из волости "поступались" частью своей земли, как под церковь, которую они хотели строить, так и на «прокормление» духовенства. А в вотчине Кантемира некоторым попам давалось, кроме того, хлебное и денежное жалованье. Духовенство городских церквей наделялось обыкновенно вотчинами от царей; оно же получало царское жалованье - "денежную и хлебную ругу". По переписи 1711 г. в 116 церквах волости оказалось 169 попов, 3 дьякона и 979 дьячков с их родственниками. Женского полу в семьях духовенства - 1089 чел. Всего - 2240 чел.. В самом городе было 30 попов. (Тр. 1891 г. Ш). [стр78]

11. Экономическое состояние волости в 17 и начале 18 веков

«Занявши страну с непочатыми естественными богатствами, - говорит П. Н. Милюков, - население начинает с того, наиболее легкого средства, что расхищает эти даровые, или требующая наименьшего приложения труда, богатства природы».

При этом, прежде всего, пускаются в оборот и постепенно истребляются зоологические богатства края, животное население и вода, подвергаются истощению ботанические и почвенные богатства.

В то время как на западе все эти ресурсы были тронуты в доисторическом прошлом, у нас процесс постепенного расхищения их проходит красной нитью через все наше экономическое развитие.

Чем дольше население занимало известную местность, тем истощение природных богатств должно было наступить в ней раньше (Мил. 1, 69-70).

В Северной Украйне в XVII в. видим еще существовавшее, кроме рыболовства, - звероловство и бортничество, с соответствующими этим промыслам угодьями - рыбными ловами, бобровыми гонами и бортными ухожьями. Что касается звероловства, то оно существовало здесь ещё от времени северян, которые платили в IX в. хазарам подать по белке и горностаю, если понимать под этими меновыми знаками шкурки пушных зверей. Царь Михаил Федорович уже в XVII в. пожаловал брянских попов в Комарицкой волости в с. Борщов речкою Гобень (Гбень). "От верховья и до устья по обоим берегам с бобровыми гоны» (Оp.еп., 137). Что касается рыбных ловов, то эти угодья были распространены по всей Комарицкой волости во множестве и частью сохранились до сих пор. В грамоте XII в. такие ловы указаны по той же речке Гбени, на pеке Неруссе у Радогожскаго Спасского монастыря, Площанское озеро, принадлежащее Площанской пустыни и др. (Тр. 1891 г. III, 45, 47). Бортничество, или первобытное пчеловодство, было распространено по Комарицкой волости тоже довольно широко. [стр79] Мед и воск были одним из самых распространенных продуктов старинной русской добывающей промышленности, служив предметом широкой внешней торговли. Еще у Меленхленов и Андрофагов, если только допустить действительное их существование, упоминается напиток "медос", и они занимаются пчеловодством (Мин. 15-16). В XVII в. брянским попам был пожалован "пчельниковский ухожий в с. Глинском". При наделении севских стрельцов и казаков в 1623 г. угодьями уноминаются дубы бортные какого-то пчеловода Сеньги Шабукина близ дер. Княгининой (ныне местность между Стрелецкой слоб. и с. Книгининым, назыв. Бортовским клином). Затем самим стрельцам был пожалован «лес Чернова болота и по бору, опрично бортных деревьев за речкою за Сосною... а лес их хоромный и дровяной, а бортнаго деревья, которые пригодятся в дело (т. е. для пчеловодства), не сечь и бортей не пустошить, а бортникам, которые в те ухожьи ходят по своим знаменам, насилья и налогов никаких не чинить; ходить на заказывать» (Tp. 1895, III; 24, 27).

Бортничество - самый примитивный способ пчеловодства, не требующий каких-нибудь хлопот. Заметивши, что в дупле какого-нибудь дерева поселились пчелы, бортник ставил на нем "знамя", т. е. делал условную зарубку, и это дуплистое дерево-улей становилось его собственностью. В известное время он приходил к своими бортям и вынимал воск и мед. Из вышеприведенного отрывка видна забота правительства о сохранении этого промысла, желаниe оградить права бортиков. Нередко образовывались поселения бортников в медоносных лесах. Тогда бортники делили между собою борти на "бортные ухожья". На Юге Комарицкой волости (нынешний Дмитриев, у. Курской губернии ) по р. Немедь (вер. испорченное название от "Намеда") были, по-видимому, распространены такие поселки бортников и бортные ухожьи. По грамоте Михаила Феодоровича Знаменской церкви были пожалованы «на ладонь, да на раздел пустовой бортной [стр80] ухожей подле д. Клинец укол, а знаки в том ухожьи бортном нашь Н, да знаменью костыль Т: да знаменью стремя X: а уворот тому уходу бортному уколу по речке Познешевке вверх по речке Немеду, с верху речки Немеды по болоту и долгому лесу, долгим лесом вверх по Позднешевскому верху, вниз по речке Позднешевке, да через большую Рыльскую дорогу а вдали тем ухожьем обапальные бортники без дачи запусто и безоброчно». Из этого отрывка видно, что Знаменской церкви были отданы отобранные у "обапальных бортников ухожья» за неплатеж оброка; находились они в медоносном лесе «уколе» под указанными "знаменами" - засечками на дуплах.

Быстрота заселения новых окраин, и между прочим Комарицкой волости, была причиной того, что период эксплуатации зоологических богатств продолжался здесь сравнительно не долго, и полоса этой эксплуатации по дальнейшей колонизации отодвигалась все дальше на юг. К середине XIII в. эта местность уже заселена земледельческим населением. Нo земледелие существовало здесь также с глубокой древности; оно приписывается еще Андрофагам и Меленхленам. Северяне, как мы видели, платили хазарам подать в IX «с рала», т. е. с сохи. В области верхней Оки уже к концу удельного периода выдвигается на первый план земледелие (Рож. 23).

В 1654 г. Павел Алеппский, проезжавший 27 июля через Комарицкую волость между Севском и Радогощью, видел полевые работы. "Местами же, - говорит он, - рубят лес, расчищают землю и засевают ее". Наблюдательный путешественник старательно перечисляет все, виденные им здесь посевы: «Это пшеница двух пород; у одной колос с остями, у другой без остей. Она хорошо растет в этой стране, достигая 3 аршин. Сеют также яровую пшеницу; мы были в конце июля, а она еще не колосилась, но была зелена, как изумруд по причине обильных дождей. Второй посев фариза (рожь) и походит на пшеницу; мы зовем ее плевелами - то, что обыкновенно веяльщики отбрасывают из пшеницы. Хлеб из неё бывает черный и его любят больше, чем белый; бывало, когда воевода присылал нашему владыке патриapxy подарок, то сначала подносили этот черный хлеб, имеющий вид жернова, п. ч. он у них в большой чести; они говорят, что этот хлеб у них издревле и что прежде они не знали пшеницы. Мы видели, как ямщики и простолюдины завтракали им, словно это была превосходная халва. Посев её очень высок, около 3 арш. , т. ч. в нем может скрыться всадник; третий посев - ячмень; четвертый «шуфан» (овес?); он очень изобилен и идет на корм вьючным животным. Он не вредит им, как ячмень; пятый посев - "мазари" на их языке, похожий на жульбон (род гороха), его варят взамен чечевицы. Сколько раз нам приходилось есть его без масла, как лекарство от боли желудка!; шестой посев - просо; оно изобильно и имеет плод початками, как кукуруза; седьмой посев - красная трава, с многочисленными веточками и белыми цветочками, еще более обильными; ее называют по-русски "хришка" (греча); плод ее подобен зерну проса, но он белый и мягкий и идет в начинку взамен риса, которого они не любят; восьмой посев имеет желтый цветок, похожий на цветок репы. Его листья варят и варят и едят (капуста?); девятый посев имет синий цветок. Плод его – черное зерно, которое примешивают при печении; он придает хлебу сладкий вкус и белизну. По-гречески он называется «гонгили» (круглая репа); десятый посев конопля и конопляное семя; её много; одиннадцатый посев - лен, которого также очень много, цветок его голубой; двенадцатый посев - мак. Ты мог бы видеть у них, читатель, в конце лета подобие весны, как праздник Благовещения у нас. Поле спелой желтой ржи, поле зеленой пшеницы, еще большее поле белых цветов, поле синих цветов, поле желтых и иных – услада для взоров! Для всех же вьючных животных у них имеется запас сухой травы". (Путеш. Мак. 76-78; С6. 1, 356) [стр82]

При перечислении посевов заметно отсутствие картофеля; но он появился в России лишь при Екатерине II. Отметим также, что ячмень в городе Севске теперь очень мало сеют; в XVII же веке он здесь был очень распространен, служа кормом для лошадей. Напр. ямщики, везшие патриарха, кормили им своих лошадей. В 1740 г. при проезде через Севск турецкого посольства обывателям вменялось в обязанность поставить ячменю 600 кулей для лошадей посольской свиты. Но одновременно с этим уже со времени путешествия Макария употреблялся и овес, который постепенно вытеснил ячмень, п. ч. последний «вредил лошадям». Что же касается "мазари", то это, очевидно, какое-то растение из семейства мотыльковых, сильно отличающееся от бобов и чечевицы, которых вовсе тогда не было здесь, по свидетельствам Павла. Пшеница была роскошной, достигавшей саженного роста и отливавшей изумрудом, что свидетельствует о богатом запасе в ней хлорофила и указывает на вполне нормальное её развитие; современная лучшая пшеница далеко уступает описанной у Павла.

В другом месте своего дневника Павел описывает виденные им здесь земледельческие орудия. «Их серпы, грабли очень удивительны. Пашут на одной лошади, при этом сошник плуга обязательно возится на двух колесах и у этого сошника имеется заостренный железный резак, вырезающий корни растений. Сзади идет другой человек, привязавший к лошади плетеную четырехугольную клетку, в которую вставлены длинные деревянные гвозди, Земля делается ровною, как ладонь... Соломы здесь во всей стране не знают, ибо у них нет таких гумн для молотьбы, как в нашей стране, но они ставят посредине длинное бревно, вокруг которого кладут сжатый хлеб, привязав к нему за повод лошадей, покрикивают на них, и они бегают кругом в одну сторону, потом в другую, и таким образом обмолачивают весь хлеб на гумне. Они молотят только прежний хлеб, сжатый года два назад. Сжатый хлеб ставят в связки, покрывая досками вроде крыши, так он стоит лето и зиму». (Пут. Мак.76-78) [стр83]

Из этого описания видно, что традиционных цепов для молотьбы и соломенных крыш тогда еще не существовало. Последние, по причине обилия лесов, крылись тесом «в шатер»; цепы же были вызваны к жизни необходимостью сохранить солому.

Обмолоченный хлеб, как и теперь, везли на мельницы. Вероятно, в это время еще не было ветряных мельниц, из документов же известно только о помоле хлеба на водяных, т. е. на прудах. Такие мельницы упоминаются при описях монастырей 1711 г. во владении Спасского под Севском «Рождественская на трех поставах, другая в дер. Княгининой, на двух поставах. За Спасо Радогожской пустыней на р. Неруссе также была мельница на оброке, «а на той мельнице помол бывает в зимнее время, а в остальное время помалу не бывает для того, что к той мельнице за болотами проезду никакого нет, только месяц приезжают лодкою и то малое число из оного села Радогоща». Во владении Столбовского монастыря на р. Ильибужь было две мельницы, а мелят на них только полою водою и т.п. (Тр. 1891, III, 43-47). У крестьян также были свои мельницы. В переписных книгах, при подсчете населения, мельники и прудники считаются отдельно от тяглых крестьян и от "бобылей", т.е. безземельных крестьян, занимающихся промыслами.

Неразрывно связанное с земледелием скотоводство, конечно, существовало и здесь. В таких же описях монастырского имущества упоминаются лошади, коровы, подтелки, теленки, ягненка, овцы, бараны, козы и свиньи.

Обратимся теперь, к истории возникновения и распредeления земельной собственности. В ту отдаленную пору, когда земледелие не составляло главного занятия населения – земли было всем вдоволь, и потому существовало так называемое вольное, или захватное земледелие. Известный округ занимал довольно обширную территорию, а отдельные дворы, или семы, на время опахивали, окашивали (луга) или "зачерчивали" (делали зарубки на деревьях) себе определенные участки для распашки, не подлежавшие во время разработки заимке со стороны других семей. Лесом, пастбищем и др. угодьями пользовались всё жители «вопче» в меру потребностей (Рож. , 12). Заняв участок нетронутого никем "дикого" поля (степной целины), распахивали его "наездом", возвращаясь к нему несколько лет под ряд, до полного истощения. Затем, истощенный участок на новый ряд лет забрасывался, обращаясь в перелог, или даже снова порастал лесом. Эта переложная система, по-видимому, преобладала над трехпольной на окраине XVII в. Но московское правительство, руководившее колонизацей, при первом же заселении вводило здесь повсюду московское трехполье (Мил. I, 76-77), при котором под паром остается не более половины, а в более развитом состоянии - не более трети всей земли, причем паровое поле удобряется, а остальные два засеваются одно озимым хлебом, по преимуществу рожью, другое - яровым овсом, пшеницей или ячменем (Рож. 31). В Комарицкой волости действительно на всем протяжении XVII столетия наряду с трехпольем мы видим существование перелогов, пустошей, земли «порозжей» и даже «дикого поля», т. е. всяких заброшенных или вовсе еще нетронутых земель. Встречающиеся же названия "починок и займище" ясно указывают на далеко еще не прекратившиеся здесь в то время процесс поднимания земли «наездом». По переписной книге Новосильцева (1634-5 г.) село Марицкий Хутор значилось на ней как починок, что была пустошь Марица, а с ней 10 дворовых крестьянских людей. Это значило, что поселение образовалось лишь не задолго до года переписи, а раньше это было пустошью со времен Лихолетья. Дальше из переписи воеводы Благово видно, что в том починке Марице на крестьянский двор "написано три четверти в поле а вдву потомуже". Тогдашняя мера "четверть" равнялась приблизительно половина нашей десятины. Выражение «а вдву потомуже» значило, что «в двух других полях по стольку-же»; оно указывает на трехпольную систему, т. е. на двор приходилось в данном примере (3:2) × 3 = 4 с половиной десятины. Через 10 лет по описи "путного ключника" Басова Марица названа уже деревней, а в ней - 23 двора; под усадьбами - 4 десятины (иногда, вместо "четвертей" уже и в то время счет велся на десятины); пашни пахотные - 37 дес., да перелогом и лесом поросло больше 11 дес. в поле, « а вдву потомуже» (48×3=144 дес. , болье 6 дес. на двор). Из приведенной иллюстрации видно, как возникал и рос починок в XVII в. на тогдашнем юге России; сначала было 10 дв., которые "поднимали" только 45 дес. в трех полях, через 10 лет стало 23 дв., которые "подняли" уже 144 дес.. Причем в этом числе 33 дес. были заброшены в «перелог». Очевидно, "проезжей" земли кругом было достаточно. В другом (в грамоте Михаила Федоровича) упоминается о пустоши Березовец, на которой "поселилось вновь 14 дворов». В указе Петра I на производство переписи в Комарицкой волости в 1707 г. упоминается о могущих встретившихся "починках и займищах», и в самой переписной книге упоминается починок Холмецкий (ныне Холмецкий Хутор). Слово "починок" сохранилось даже до сих пор за одним селением Севского уезда: это Починок Алешок, не значащийся в указанной переписной книге и, следовательно, возникший позже 1707 года.

Из позднейших поселений в Комарицкой волости, возникших между 1700-1720 гг., надо отметить Слободу Солтановку (на крайнем севере волости ), Саранчино, Калиновку и Пробожье поле. Все поселения эти возникли «по указу и по данной из Севска, из земской избы Комарицкого бурмистра». Около этого же времени возник Юрасов Хутор, куда выселилась часть казаков "для свободного служения всяких казенных платежей". В 1718 г. по указу патриарха Киевской губернской канцелярии было населено пустовавшее с. Литиж. Поселенные жители обещались «по старому учинить оное Литиж селом» (Холм. , 87, 105, 106, 109,123 и 140). [стр86]

Переходя к вопросу о распределении земельной собственности в Комарицкой волости XVII и начала XVIII веков между сословиями и классами, мы должны отметить пять типов землевладения, это: 1) крестьянское, 2) военных людей, 3) поповское, 4) монастырское и 5) вотчинное.

1. Крестьянское землевладение занимало собою площадь распаханных и переложных земель, которая путем вольного захвата еще в то время, когда кругом находились пустоши да «дикое поле», были «подняты» предками коренного крестьянского населения Комарицкой волости, перешли их потомкам и переселенцам на эти новые земли из центра страны. Г. М. Пясецкий полагает, что еще во времена Ивана Грозного Комарицкая волость стала представлять собою в земельномном отношении административную единицу Дворцового ведомства, независимую от Севска; ведали его не Севские воеводы, а дворцовые управители и становые старосты Дворцовой приказной избы, находившейся в селе Лугани (Ор. еп.137-8). В 1726 г. Болдыж, Радогощь и Парой считались дворцовыми селами (Холи. 30). Крестьяне Комарицкой волости издавна считали себя государевыми и еще Бориса Годунова называли своим барином (0р. еп. ibid).

2. Землевладение "военных людей", т. е. стрельцов, казаков, пушкарей, а впоследствии и рейторов, живущих в Севске и около него, хотя и числилось в «ближних и дальних местах», но, в сущности, группировалось главным образом вокруг самого города. В 1623 г., как видно из «выписи книг письма и меры Волынского» (Тр. 1895; III, 21-27), переведенные из Нова городка Северского 200 чел. стрельцов были пожалованы пашней паханой и перелогом, что были пашни деревни Радилово и деревни Ондреевской и деревни Колчевской, от Севска будучи по Московской дороге вниз по реке Севе по одному полю в их оклады, по 12 чети (6 десятин) человеку, итого 2400 чети (1200 десятин). Кроме того, тем же 200 стрельцам отделено было отведено 1800 десятин. По 9 десятин человеку - пашни паханой и перелогу и дикия дубравы (последней числилось 600 десятин), что бывали пашни и дубрава деревни Кримчовой и села Юшина. Тогда же было дано 125 казакам "вопче пушкарское поле, что взято у пушкарей третье поле, да возле того взято пушкарского поля по левую сторону Берестовския дороги дикия дубравы, что от пушкарских гумен въверх по р. по Марице до Лемещева болота» 625 десятин, а всего со стрельцами 325 чел. -3625 десятин. Кроме того, стрельцам были даны под гумна «селитьбы, что была деревня Колчева» (ныне Стрелецкая Слобода), а «вопче с казаками и пушкарями, и с затинщиками за рекой Сосною и Севою сенных покосов 12 копен человеку и лес «Черново болото» и сосновый бор "въ длину по 10 вер., а поперегь на 8 вер. " и владеть им тем лесом «вопче съ плотниками, и съ воротниками, и съ кузнецы, и съ ямщики, и со крестьяне деревень Кривцовой, Гапоновой и Сенной". Из этого отрывка видно, что сенные угодья мерились тогда на копны, а лес - поверстно, причем владели им всё сообща. В том же 1623 г. были наделены землею пушкари; о количестве имеющейся у них, а также всей земли у казаков и распределении её по наличными душам едокам, упоминается в позднейшей переписи 1711 г.. Тогда в трех полях у казаков числилось приблизительно 2880 десятин, по нашему подсчету по 30 десятин на двор, по 10 десятин на мужскую душу, по 5 ½ десятин на едока, а у пушкарей приблизительно 1468 десятин, по 16 десятин на двор, по 9 десятин на мужскую, душу, по 4 десятины на едока. Кроме того, покосы распределялись так: у казаков - по 20 копен на двор, а у пушкарей - по 11 [*].
[*] Вычисления сделаны на основании Тр. 1891 г. III, 64, Выражение "на человека" мы понимаем: "на наличный двор".

В 1700 г. «Севские жители рейторы Данило Сурыкин с товарищи» били челом Петру I, что «служат они ему многие годы без денежного и хлебнаго жалованья, а теперь их дети «вновь в рейторы написаны», а поместья и вотчин за ними нет, живут в Севске на наемных и купленных местахъ». А так как под Севском была еще «порозжая земля», которую частью распахали крестьяне Быков и Ивачева "самовольно без крепости", то они просят "отдать им ее на пашню вжило, чтобы им было впредь с чего служить и подати платить". Челобитчики же были удовлетворены, получив в следующем же году «порозжую землю» в поместья - "пашни и перелогу, и дикого поля, и дубравы, на пашне добрыя земли (различается уже качество земли) и сенных покосов уже 580 чет. в поле, а вдву потомуж» (290 × 3= 870 десятин ), причем Данилу Сурыкину - 150 десятин, а остальным - по 60 десятин на человека (т.е. на его двор). Кроме того было разрешено "рубить хоромный и дровяной Линицкий лес и по дубраве и вообще с севчанами и Комарицкими жителями".

3. Переходим к поповскому землевладению. У попов севских церквей Соборной, Пятницкой, Архангельской, Воздвиженской и Никольской земельные угодья находились в бассейне реки Марицы, группируясь около нынешнего села Марицкого Хутора, которое тогда называлось «церковной деревней», а также при деревне Ломаковой, Новой Слободке и Коробкиной на pеке Стенсе. Попы получили эту землю "со крестьяны" от царей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Петра и Иоанна Алексеевичей. Из сохранившихся грамот видно, что по мере того, как возникший починок Марица населился и "напужал" новую или "поднимал" старую, заброшенную во время Лихолетья землю, попы выпрашивали у московского правительства себе как поднятую землю, так и самих крестьян. Напр., Архангельский поп Василий все писал челобитные царю Михаилу Федоровичу, жалуясь, что ему государева жалованья - денежной и хлебной руги не дают, прихожане от воинских людей разорены, а что попы других церквей "сверх дачи писцовых книг владеют лишнею землею и на бы ею пожаловать велеть бы". Воеводе Неплюевy было предписано в 1643 г. удовлетворить просьбу, причем поп Василий получил 30 десятин в трех полях. По стольку же получили несколько позже Пятницкий и Никольский попы. В конце концов, образовалась порядочная "земельная дача", частью сохранившаяся и доныне (в бассейне р. Марицы) в руках духовенства Севского Собора, которому она была отписана от остальных церквей. В настоящее время этой земли числится за Собором больше 800 десятин. Есть также земля в небольшом, впрочем, количестве за Знаменской церковью на Малом городке. Находится она вблизи Стрелецкой слободы.

Поповская же земля была разбросана и по всей волости. Духовенство каждой сельской церкви владело участками в размере от 12 до 30 иногда и больше десятин в полях да сенокосами от 10 до 50 копен. Землю эту сельские попы получали от самого крестьянского населения. Раз последнее хотело выстроить в своем селе церковь, оно, прежде всего, по обычаю того времени, должно было обеспечить духовенство. Челобитчики о построении церквей общались «из своих солдатских дач землею поступиться» в пользу попов (См. напр. Холм. 86, 89, 92, 98 и т. д.), и действительно «поступались», как это видно из актов того времени. Например, дворцовые крестьяне села Княгинина писали в 1723 г., что «в Севском уезде земля не поместная и церковных земель ни к единой церкви справленной в поместном приказе нет, а дается та земля из наших солдатских дач, по договору во всех трех полях». (Холм. 127). Волостное церковно-поповское землевладение, в большинстве случаев, сохранилось до последнего времени.

4. Четвертый тип землевладения - это монастырские вотчины. Они имелись у Спасского подгородного монастыря, Спасского Радогожского, Столбовской и Борщевской пустынь, как это видно из описи 1711 г. (Тр. 1891 г. III, 43-47). И представляли собою как пашенные, так и "сеножатные" угодья. Но подробностей о размерах этих владений в переписи нет. Упоминается только о числе дворов крестьян, которые платили монастырям оброк с этих земель. Земли эти, вероятно, были подарены монастырям как "государевым богомольям" самими московскими царями, как и городским попам. Кроме указанных, в Комарицкой волости были вотчины [стр90] Брянского Свинского (Свенского) монастыря с селами Селечня и Невдальне (Невдольск) (Сб. 1, 295, 303). Черное духовенство очень ревниво оберегало свои вотчины. Так, например, Площанский архимандрит Варлаам добился в 1725 г., что крестьяне, жившие на спорной земле близ его монастыря и не хотевшие её уступить добровольно, были насильственно выселены отсюда. Никаких документальных данных у Варлаама не было, и дело решено было только в силу показания многих старожилов (Ор. еп. 180-181).

5. Пятый тип землевладения - это вотчины светских владельцев. Из Комарицкой волости Радогощь и, вероятно, Шемякина Гута были вотчинами еще в XV в. и принадлежали роду Шемяк, а в 1638 г. берейстейский игумен Афанасий, проезжавший через Севск, называет село Погребы (южное, пограничное с Малороссией) «боярским»... Однако впоследствии эти вотчины перешли вновь крестьянам (Сб. 11; 12,31.), т. к. в начале XVIII в. в волости были известны только вотчины одного владельца - молдавского господаря-князя Дм. Комст. Кантемира, отца знаменитого сатирика Антиоха Кантемира [*]
[*] У Пясецкого Кантемир назван Дмитрием Антиоховичем. Но это неверно. Антиох был его сын, а не отец (См. Энциклопедический словарь Ф. Павленкова «Кантемир»).

Дмитрий Кантемир в 1711 г. во время войны Петра с Турцией перешел в русскую службу. Петр пожаловал его титулом светлейшего князя, званием сенатора и двумя имениями из Дворцового Ведомства, в том числе одно в Комарицкой волости (нынешний Дмитровский уезд) из 1000 дворов. Кантемир привез с собою из Молдавии «волохов» и из Харькова "черкасс" (малороссиян) и поселился с ними в одной из своих деревень - Горбунов на берегу Неруссы и Общерицы. Кантемир, таким образом, был первым крупным помещиком в Комарицкой волости. В состав его вотчины входили, между прочим, следующие села и деревни: Городище, Чаенка, Домаха, Островское, Боброво, Осмонь, Трояново, Соломино, Веренск (Веребск мое прим.), Обратиево и Кричино, называвшееся также Дмитровским и, наконец, местечко Дмитровское, а с 1782 г. ставшее городом Дмитровском Орловской губернии (Оp. еп. 747; Холм. 24, 25, 29, 30, 38, 51, 64, 78, 79, 102, 130 и 133; Ист. Оп. цер. ор. еп.192*).
[*] В Дмитровске был дворец и усадьба Кантемира, остатком которой является теперь исторический сад князя Кантемира, фруктовый с липовыми деревьями, занимающий собою 19 десятин и называемый Княжим садом. Потомки переселенцев существуют и теперь, что видно из здешних фамилий: Башкирцевы, Волоховы, Молдовановы и др. (Ист. оп. цер. Ор. еп. 175).

Из рассмотрения истории землевладения в Комарицкой волости видно, что дворцовые крестьяне имели собственные, «поднятые» своим трудом земли, сами их обрабатывали и платили оброк государству. Земли же, подаренные московскими царями черному и белому городскому духовенству, обрабатывались трудом сидевших на них крестьян, которые несли оброк своими духовными владельцам.

Белое сельское духовенство в большинстве случаев собственноручно обрабатывало поля, отдельные такие случаи сохранялись в Севске вплоть до середины XIX века. Из переписи 1711 г. видно, что из 169 попов Комарицкой волости только пять имели работников-наймитов из бобылей. Что же касается военных людей, то в большинстве своем они обрабатывали данную землю также сами, особенно в последующее мирное время. Но те из них, у которых земли было больше, они не могли обработать и, вероятно, прибегали к наемному труду или, быть может, отдавали свои земли на оброк. Например, рейтары, из которых Данило Сурыкин получил 150 десятин, а остальные по 60 десятин на двор, конечно, не могли же обработать их даже силами своих семей. Любопытно, что пожалованная им Петром земля названа поместьем («порозжей земли дать вы поместья»), т.e. во временное владение под условием службы. Но служилые поместья были уже несовместимы с тогдашним денежным хозяйством, раз помещик лишен был права продавать, дарить, завещать, закладывать свое поместье, т.е. пускать землю в свободный оборот. ­

Вот почему в XVII в. поместье постепенно приближается к обязанной службою вотчине, усваивает некоторые особенности последней, делающие его прочным и неподлежащим отчуждению владением. Начинается с того, что правительство внимательно следит за тем, чтобы поместья переходили к законным наследникам помещиков, а не к посторонним, а затем уже разрешается и менять землю. Это уже есть замаскированная продажа, открывающая собою возможность свободного оборота, т.е. превращения поместья в вотчину (Рож. 29, 41.). Земли севских рейтаров вероятно впоследствии и обратились в вотчины. У монастырей же и попов, а также у князя Кантемира, пожалованные земли, как мы видели выше, прямо называются вотчинами. Что же касается крестьянских владений, то право передачи их, залога, дарения и завещания не было допускаемо московским правительством, кроме только тех случаев, когда крестьяне "поступались" своей землей в пользу церквей или духовенства.

На земли "порозжие" и пустоши правительство смотрело как на национальную собственность, в случае челобитий жаловало ими просителей. Если же за отсутствием «порозжих» земель все же было необходимо наделять кого-либо из просителей землей, то тогда правительство отнимало землю у крестьян и вынуждало последних выселяться в другое место. Из выше приведенной выписки Волынского видно, что « которая пашня стрельцам отделена, а пахали ее и сеяли крестьяне деревни Ондреевской и деревни Колчевской и за рекой Севой деревни Кривповой и села Юшина в ныньшнем 131 (1623) году и тот хлеб крестьянам пожать, себе и землю очистишь, а стрельцам до того хлеба дела нет, и крестьянам в том насильства и никаких налогов не чинить, а как хлеб крестьяне пожнут и землю очистят, и той землею впредь владеть стрельцам. Да стрельцам-же дано под гумна селитьбы, что была деревня Колчевa [*], а которые дворы на тех селитьбах крестьянские и гумна, до тех им дворов и до гумен потому ж дела нет, покаместа крестьяне те дворы и гумна перевозят на свои селитьбы в деревню Княгинину» (Тр. 1895, III,27).
[*] Ныне, при выезде из Стрелецкой слободы по направлению к Трубчевску, вправо от большака, одно урочище носит название Андреевского, а лощина Колчевской.

Но чаще всего были такие случаи, когда правительство наделяя землю, не принуждало, как в приведенном случае прежних владельцев выселяться, а жаловало землю «со крестьяне». Это было в тех случаях, когда земля давалась не для непосредственной обработки, и, следовательно, жившие на ней крестьяне были необходимы "для прокормления" тех лиц, которые наделялись землею, т. е. для попов, монахов и князей.

Тогда бывшие дворцовые крестьяне, а в сущности самостоятельные производители, становились в зависимость от навязанных им господ и в сущности теряли свою землю. Отношение теперь крестьянина к лицу, уже на земле которого он сидит, отливались в две основные формы: оброк и барщину; за пользование землею можно платить деньгами или продуктом - это будет оброк, но можно также работать на землевладельца, т. е. нести барщину. На почве этих отношений возникало иногда сильное стремление крестьян избавиться от своих владельцев. При этом крестьяне или просто покидали своих господ и находились "в бегах" или же пытались освободиться от этого ярма путем ходатайств, имевших под собою некоторую юридическую почву. Например, крестьяне и бобыли церковной деревни Марицы, эксплуатируемые попами - владельцами земли, на которой эти крестьяне и бобыли сидели, неоднократно просили избавить их от несения оброка на попов на том основании, что царь обратил их в драгун. Петр I уважил их просьбу и переселил их на городские земли (Ор.еп. 118).

Чтобы закончить историю распределения земельной собственности XVII в., мы должны еще остановиться на внешней стороне дела, т. е. посмотреть, каким путем отводились земельные участки, как велась их регистрация. Обыкновенно, в случае подачи челобитной, делалась справка в "писцовых" или "переписных" книгах, которые составлялись особыми [стр94] писцами, разъезжавшими время от времени по волости в следствие царских указов, и собиравшими сведения о количестве населения и о размерах имеющейся у него земли. Указы, с которыми посылались такие писцы, сопровождались обыкновенно строгой угрозой, обращенной к населению: "Кто от той переписки утаились, или кто кого укрыл, от него Великого Государя быть в жестоком наказании без пощады, и те утайщики и утаенные посланы будут с женами и детьми в Новозавоеванные города на вечное житье, а дворы их и животы и всякие промыслы и заводы отданы будут тем, кто на них ту утайку известит". Если по справке из писцовых книг действительно оказывалась свободной земля, то по указу царя она отдавалась челобитчику через воеводу. При этом у правительства проглядывало стремление в случае, если бы оказался излишек против просимых челобитчиками количеств - отписывать его на себя. Это видно из цитированных уже грамот Михаила Федоровича и Петра I. Напр., «И что за их поповскою дачею земли и сена и леса останется бы еси на нас, и то все велеть написать в книги", или: "А что той порожжей земли за их дачею останется и ту землю отписать на нас Великого Государя и без грамоты из разряду тою землею никому владеть не велеть".

Самый способ отмежевания земли был очень примитивен. Границы земли намечались по случайным признакам: например, «А межа тем полям, от Севска межою казачьею, да в лог, что межа дер. Княгининой, да логом на реке на Севе, да не доходя логу в ложок в малый, что вышел из того-же логу, в верх дубъ бортный Сеньги Шабукина, на нем грань, от того дуба да на три дуба, на одном на бортом дубу Семеньки же Шабукина грань, от тех трех дубов прямо через луг и через лесы в болото в окольнику да окольницею в речку в Севу – направо земля стрелецкая, а налево земля деревни Княгининой» (Тр. 1895 г. III, 24). Или, например, «До дорожки, что ездят села Берестка в лесе и тою дорожкою до реки до Сосны». Но при Петре I стали упоминаться уже межевые знаки - "конец" и "яма", тогда как немногим раньше для этой цели служил «дуб бортный» или «знаменный». Вообще надо заметить, что при Петре уже и сам текст земельных грамот несколько изменяется. Из грамоты, по которой были наделены севскиe рейторы, видно, что земля меряется «в сажени», «чети» замеряются десятинами, упоминается "чертеж" (план земли), годы считаются уже от Рождества Христова, а не от сотворения мира как было раньше. «В Москве ныне изволил Государь летопись писать от Рождества Христова 1700 года», - говорили по этому поводу с неудовольствием тогдашние консерваторы. Фамилии челобитчиков и подьячих перечисляются уже без унизительного уменьшения имен, как было прежде. (Напр.: Ивашко Патрикеев, Богдашка Павлов, Неустройка Татюшков, Ондрюшка Шибай, Онашка Трубчанин, Лагутька Кузьмин и проч.). Само обращение к воеводе в грамоте уже не на ты («и как к тебе сия наша грамота придет»), а на вы («велено вам в выше описанные урочища послать»).

Обращаясь к составу деревенского и сельского населения Комарицкой волости этого времени, мы кроме «тяглых» и «оброчных» крестьян видим еще так называемых «бобылей» и «захребетников». Под бобылями, которые между 1706 - 11 г. в Комарицкой волости составляли не более 5% от всего тяглого крестьянского населения, разумелись не сироты и одинокие люди как теперь, а сельские жители, занимавшиеся не земледелием, а разного рода промыслами, торговлей или, наконец, работой по найму. Под "захребетником" иногда также понимался бобыль, бестягольный или плохой рабочий, но чаще переставший трудиться и проживающий на счет других "в соседях". Немало было и нищих, о которых в переписных книгах говорится: "таскаются меж дворов" или "кормятся по миpy". Пастухи записываются отдельно под рубрикой: "стерегут животное стадо". Бобыли причисляются к оседлому населению, несущему тягло, как и мельники, которое уменьшилось за указанное время от 26.000 до 23.000 человек, а захребетники, нищие и пастухи относились к "убылым" (до 400 чел.). [стр96] К убылым же причисляются взятые в солдаты, поступившие в монастыри и вообще сошедшие на сторону, а также те, которые "живут по кабале за данные деньги" в разных местах и в Севске. Этих кабальных, т. е. занявших у кого-нибудь известную сумму денег и обязавшихся служить на дворе кредитора и работать на него до уплаты долга, иногда «на вечно» (Я господину своему крепок "безвыходно"), в переписных книгах упоминается в 1707 г. (в Радогожском и Глодневском станах) только 6 чел., но, несомненно, их было больше, и их надо видеть частью в рубрике ушедших неизвестно куда (до 12.000 чел.).

Передвижение в пределах самой Комарицкой волости за указанное время («сошли в Комарицкую волость») доходило до 1,000 чел. Умерших числилось более 1800 чел. (смертность 7% ко всему населению), переселившихся в Севск и его слободы, поступивших в ямщики насчитывалось более 200 чел. [*]
[*] Все выкладки сделаны мною самостоятельно на основании данных переписных книг 1707-11 гг. (Тр. 1891 г. II и III).

Учесть точное количество комаричан, занимающихся работой по найму и промыслами, знать нет никакой возможности, п. ч. в переписных книгах они вносились в разные рубрики. Местами встречаются такие выражения: «в Севском уезде на мостах для работы» или «семь чел. в Севском уезде у городового дела задавило» (вероятно, при ремонте севской крепости), «живут в Севске в работниках». Известно также, что в середине XVII в. из «польской и литовской стороны белорусцы кормились Комарицкой волости работою» (Сб. II, 34). Это уже указывает на существование здесь пришлых из-за рубежа рабочих. В «выписи с книг» Волынского за 1623 г. упоминаются в Севске плотники, воротники и кузнецы. О существовании кузниц, упоминает и Павел Алеппский: «Знай, что мы видали в этой стране замечательный снаряд, а именно: кузнецы, которые подковывают лошадей, имеют перед каждой мастерской род прохода, сделанного из бревен в клетку, и такой величины, чтобы помещалась одна лошадь; ее вводят внутрь, запирают, и кузнец подковывает ее снаружи, причем лошадь не может ни лягнуть, ни брыкаться, но остается совершенно спокойною» (Пут. Мак. 83). Тот же Павел упоминает о «пряже», которую население делает для сорочек и веревок из конопли, и о белых рубашках, выделывающихся из льна, о масле, добываемом из конопляного семени, что предполагает уже существование маслобоен, конечно, самых примитивных. При каждой водяной мельнице, как это видно из описи монастырей, существовал «ступ с гонными колесами», называвшийся также толчеей. Эти толчени-сукновальни сохранились и доныне. Упомянув о липе, Павел указывает на различные поделки из нее: «с нее сдирают верхнюю толстую кору, из которой делают покрышки для экипажей, из липы делают также дуги, сундуки, коробки (вер. лубки), меры, круги для решет, колеса для повозок, стремена для лошадей, которые сгибают из ветвей, и тележные оглобли. Из тонкой внутренней коры этого дерева делают канаты корабельные и иные; из нее же изготовляют у них все веревки, которыми сшивают короба, а также рыболовные сети, чудесные циновки, вроде египетских (вернее рогожи), обувь (лапти) и проч." (Пут. Мак. 80).

Таковы были кустарные промыслы в Севском уезде. Из других промыслов здесь особенно сильно был развит ямщицкий. Через Комарицкую волость издревле проходила большая Московско-Путивльская дорога, а Севск и Радогощь лежали на этом пути. В Севске была почтовая станция ("яма"), где меняли лошадей. По переписи 1711 г. на ямском посаде числилось полторы тысячи чел. в семействах, занимающихся этим промыслом (Тр. 1891 г. III, 35). В новопостроенной же Ямской слободе (в начале XVIII в.) близ города Севска в 1707 г. числилось 30 дворов ямщицких, а позднее в 1723 г. - уже 200 (Холм. 92-93). [стр98]

Переходим теперь к характеристике торговли того времени в Севске и Комарицкой волости. На существование в Севске особого класса «гостей», т. е. людей, занимающихся торговлей, уже указывает название места, где стояла церковь Рославской Пятницы, "погостом" и "торгом". По переписи 1711 г. в Севске числилось 2 двора «гостиной сотни детей» (Тр. 1891 г. III, 65). Никольская церковь называлась Николай, что на "Гостиной горе" (Холм. 2); по-видимому, здесь были расположены купеческие дома. В первой половине XVII в. торговля в Севске была настолько выгодным делом, что ею занимались даже пушкари и затинщики. Они имели свои лавки на посаде, но, будучи военными людьми, не тянули общего тягла с торговым населением, и потому в 1654 г. правительство запретило им торговлю (Сб. II, 28). В описываемое время Севск вел не только внутреннюю торговлю, но и внешнюю с соседней Польшей и Гетьманщиной, как тогда называлась Малороссия. Граница с последней (по-другому Черкасский рубеж) проходила (1711 г.) к юго-востоку от Севска в местности, называемой Сыром коренем близ селений Гапоново, Пробожье поле и Калиновка (Холм. 106, 109 и 122*), а в 15 верстах к югу по большой дороге (вернее близ деревни Курганки) находилась застава из Севска, где спрашивали у проезжавших листы (Сб. II, 85), и где, вероятно, взимались пошлины с провозимых через границу товаров. В конце XVII в. с гетманом Многогрешным у комаричан возникали недоразумения. Многогрешный требовал с них непосильную пошлину по 10 алтын и 2 гривны с воза (50 коп.), т. ч. торговля почти прекратилась («Рус. стар. 1878 г. IX, 123**). Но еще в 1707 г. при производстве переписи предписывалось «зарегистровывать» «кто в это время был в Польше с подводами и в Киеве с хлебом» (Тр. 1891 г.II, 67).
[*] Названиe «На сыром корени» произошло, вероятно, от свойства лесной почвы этих мест.
[**] В последствии гетман Многогрешный был обвинен в сношениях с султаном и в оковах провезен через Севск в Москву в 1672 году.

Приезжали в Комарицкую волость купцы также из-за рубежа, но комаричане обращались с ними очень нечестно. Любопытна, например, такая бытовая картинка. В 1648 г. Новгород-Северский мещанин приехал сюда продавать соль. Крестьянин села Фотевижа, купивший у него на рубль соли, пригласил его к себе откушать хлеба-соли и, напившись пьяным, «того мещанина залаял и денег рубль не отдал и мерина у него пограбил (цена мерину 3 рубля) и ограбивши его, со двора сбил безвинно» (С6. II, 40).

В Комарицкой волости и в то время процветала торговля водкою. Об употреблении ее рассказывает Павел Алеппский. Севский воевода угощал их ею «Не смотря на ранний час утра и принуждали много пить, хотя мы еще не завтракали, таким образом довел нас до изнеможения» (Пут. Мак. 75). И в другом месте: «Кто не осушает у них чашу, тот считается отъявленным врагом, так, как не выпил за полное здоровье хозяина» (Сб. I, 364). Поп Григорий Иванов из мест. Дмитровского получал из вотчины князя Кантемира в 1724 г. жалованье натурой и, между прочим, «хлебного вина 15 ведер» в год (Холм. 133). В самом Севске существовала таможня и кружечный (кабацкий) двор, где заседал особый голова. Об этом свидетельствует один из найденных мною в ризнице Севского Троицкого монастыря серебряных ковшей (Господин И. Попов, узнавши от меня о найденных мною ковшах, поинтересовался посмотреть их фотографии, сделанные для меня местным фотографом, потом попросил показать прочитанные мною надписи и поместил все это в Сб.II,432-433, ни словом не обмолвившись, откуда он это узнал.).
Это подарки царя Петра I головам таможенных и кружечных сборов за усердие по доставлению ими в царскую казну "прибора", т. е. лишнего сбора (перебора). Один из этих ковшей был подарен царем повару кормового дворца и неизвестно каким образом попали сюда. [стр100] Другой ковш подарен в монастырь однодворцем Филатовым в 1793 году. Первоначально же это - царский подарок, о чем говорит надпись, сделанная причудливым уставом, на краях этого ковша: «Божью милостью Вел. Госуд. Царь и Вел. Князь Петр Алексъевич всея великая и малая и белая Poccии Самодержавец. Сидел в Севеке в таможни и на кружечном дворе головою, гостинной сотни Андрей Еленмов сын Михеев, прибрал против большого збору, 1698 году, 1. 692 руб. 26 алтынъ 3 деньги (т. е. 79 с половиной копейки. )». На нынешний счет, принимая покупную цену тогдашнего рубля, равной 17 нынешним, это будет 28.707 р. 51 с половиной копейка.

«Служба "голов" таможенных и кружечных сборов, или "гостей", как специально они еще назывались, была очень тяжела и ответственна», - говорит П. Н. Милюков. Правительство вверяло им сбор важных доходов государства - таможенных и кабацких пошлин, сама служба по сбору называлась "верною". Сбор, конечно, не мог собираться из года в год в одинаковом количестве, но правительству важно было иметь определенную цифру дохода. Для этого оно отмечало сбор каждого года, сравнивало цифры между собою и требовало, чтобы сбор следующих лет не был ниже высшего из предыдущих и, во всяком случае, не ниже среднего. В противном случае, о всяком недоборе производился строгий розыск. Головы отвечали за сбор своим имуществом. За свою службу эти "гости" получали некоторые преимущества (Мил. 232). А если им удавалось «учинить прибор немалой», то и царский подарок в виде какого-нибудь ковша.

Чтобы закончить эту главу, нам осталось еще немного сказать относительно тогдашних податей. Налагались они сообразно данным писцовых и переписных книг. По первым, до второй половины XVII стол., подати платились с сохи, т. е. определенного количества земли, сколько бы на ней не сидело крестьян. Последние уже сами распределяли подати между собою. При Алексее же Михайловиче стали переходить к подворному обложению. При этом правительство заботилось, чтобы при переписи "из жилых дворов людей в иные жилые дворы из двух или из трех в один двор не сводили, и тех выведенных дворов пустыми не называли" (Тр. 1891,II, 37). Однако, как видно из самой переписи 1709 года, в Чемлыжскомь, например, стане из 1794 пашенных дворов "за скудостью и за одиночеством с того дворового числа сложилось меж собою всякие подати платить 982 дворов". То же наблюдалось и в других станах. (Тр. 1891, III, 18).

Единственный и прямой налог, который взимался с населения до Ивана III - это "дань", название, перешедшее от татар. При Иване III установлен был к этому сбор «ямских денег» на содержание путей сообщения. Позже, когда появились «пищальники» или стрельцы, начали взимать «пищальные деньги» на их содержание, на «засечное дело» и, наконец, «полоняничные деньги», т. е. на выкуп из плена русских, ежегодно становившихся жертвой татарских набегов; взимались также деньги на покупку драгунских лошадей. Однако общая казенная подать долго еще сохраняла название «дани». Податью облагались не только тяглые и оброчные крестьянcкиe дворы*, но также духовенство церквей и монастырей, принадлежавшие им земли и дворы крестьян. Из сохранившихся документов, касающихся церковной жизни видно, что, например, Пятницкая в г. Севске церковь платила в 1628 г. 1 р. 14 алтын дани, «десятильнич» и «заезда» 5 алтын** -21 р. 98 коп. на нынешний счет.
[*] К сожалению, не сохранилось тех частей писцовых и переписных книг по Севскому уезду, в которых имелись данные о размере налогов с тяглого населения Комарицкой волости.
[**] Чтобы понять значениe этой и нижеследующих сумм, необходимо заметить, что рубль 30 годов XVII стол. равнялся14 нынешним по своей покупной цене, но рубль конца того же столетия стоил уже 17 нынешних, а рубль Петровского времени (начала XVIII стол.) упал до 3 нынешних (Мил. I). [стр102]

Московский рубль XVII стол. заключал в себе 200 денег, алтын - 6 денег (от татарского «алты» шесть); гривна = 10 коп. Деньга = половине копейки. Впоследствии деньга стала называться копейкой, п. ч. на ней ставилось изображение Георгия Победоносца с копьем (Князьков. Как сложилось и как пало крепостное право», 10). Но в Севске кроме московских денег обращались и «зарубежные монеты». По крайней мере, отец Иван Лукьянов, проезжавший здесь в 1711 г., пишет: «в Севске деньги всякие меняют, чехи и талеры на московские».

В 1678 г. по новому окладу положено 2 р. 8 ал. 3 деньги (38 р. 33 с половиной копейки), заезда -гривна. (Холм. 1). В 1711 г. поп и дьякон Севской Воскресенской церкви платили по окладу «данные деньги и казенные платежные пошлины и за десятиничные доходы всего по рублю по 20 алтынов, да полоняничные с трех дворов по 8 денег со двора, да на покупку драгунских лошадей по 9 рублей по 2 алтына по 4 деньги, да Московским полковым попам по гривне в год». Кроме того, духовенство некоторых церквей платило за своих сыновей «вместо службы» (военной). Так, например, соборный поп Симеон платил за сына 1 рубль 4 алтына 2 деньги и за малолетнего -10 алтынов 1 деньгу в год (1 рубль 13 копеек + 30 с половиной копейки = 1 pубль 43 с половиной копейки × 9 = 12 рублей 91 с половиной копейки). В 1687 г. «дань» с сельской церкви слободки Комарцикого Холма равнялась с попова двора 4 деньги, с дьячкова, с просвирнина - по 1 деньге, с 28 дворов солдатских - по 2 деньги, со двора, с церковной земли с 10 чети (5 десятин ) - по 3 деньги, с чети и с 10 копен сена - по 2 деньги, с копны всего 18 алтынов 4 деньги - на нынешний счет 9 рублей 52 копейки (Холм. 65). Из приведенных выписок видно, что сельское духовенство облагалось меньшей данью, по сравнению с городским. Под податями – «десятильничей» разумелась, вероятно, та, которая шла на содержание Севской Десятины, заведующей церквями, а «заезда» - вероятно, была ямщицкая подать. По подсчету Г.М. Пясецкого все духовенство Комарицкой волости платило в начале XVIII века 1.175 рублей 14 алтынов в год денежного сбора – сумма, по тогдашнему времени, весьма обременительная, но вызванная Шведскою войною (Ор.еп. 142). На нынешний счет это будет 10. 578 рублей 78 копеек. [стр103]

12. Севск, как станционный пункт большого Московско-Путивльского пути

Город Севск с глубокой древности находился на большой дороге, ведущей свое происхождение, быть может, от татарской сакмы или польского "шляха", по которым совершались старинные набеги. Этот большой путь лежал от Путивля через Радогощь, Карачев, Болхов на Калугу и Москву, поэтому все лица, идущие с юга, должны были проезжать через Севск; здесь был пересадочной пункт, или «яма», где менялись лошади и ямщики в особо назначенных для этой цели казенных зданиях. Те из путешественников, преимущественно иностранцы, которые вели путевые записки и дневники, часто отмечали Севск, в котором им приходилось останавливаться, менять лошадей и, непременно, предъявлять свои документы, или вообще являться к воеводе «на сказку», в виду того, что Севск, был пограничной крепостью, а на границе всегда бывает строгий надзор. Поэтому-то для нас особенно ценны эти места их путевых заметок, как материал для суждения о давно минувшем города Севска и его волости.

В XVII в. проезд через южную границу был особенно затруднителен. Об этом свидетельствует берестейский игумен Афанасий в своем «Диариуме». Отправляясь в 1638 г. на Москву со своим послушником, он сначала пытался проехать границу не с юга, а с запада, около Трубчевска, но когда это ему не удалось, переехали через реку Знобь и проехал близ Новгород-Северска, чтобы оттуда пробраться на Севск. Жители села Шепелева (ныне деревня Щепетлева Севского уезда) приняли путников очень ласково и весьма удивлялись тому, что они минули стражу, а одна женщина сказала: «Что за диво, что вы минули стражу: взаправду, Богородица с ними едет!» 10 февраля путешественники были уже в Севске. К ним пришел в гостиницу голова с «разрядцами» для допроса и с требованием проезжих листов, которых у них не оказалось. Арестовать их, как монахов, не решились, но наместник воеводы приказал выгнать их на Путивльскую дорогу за ворота крепости. Однако сметливый игумен, доехавши до села Курганов, дальше не поехал, а снова повернул свою лошадь на Москву, но в Севск уже не поехал, а взял вправо, переехал Севу около села Погребов и поехал (вероятно, через Сенное) на Кривцову, где остановился на ночь. Афанасий не упустил случая сделать здесь чудо: по просьбе хозяина, у которого он остановился, совершил молебен над больным его сыном, причем последний "зараз" встал с постели и стал прислуживать при угощении. На другой день хозяин проводил игумена на брянскую дорогу, и они, переночевав в Брасово, попали в село Лески, затем в Карачев, где, наконец, выхлопотали от воеводы проезжий лист и получили даже проводника до Москвы (Сб 11, 31-32).

26 июля 1654 года в Севске проездом остановился Антиохийский патриарх Макарий, направлявшийся в Москву для сбора подаяний со своим сыном архидиаконом Павлом Алеппским и с окружавшей его свитой. В записках Павла, уже не раз нами цитированных, написанных на арабском языке, сам Севск («Сивска» в арабском тексте) называется «большим городом, величественной крепостью, с большой рекой и озером» (Озеро (пруд) сейчас уничтожилось, хотя на планах 1779 и 1841 годов оно еще указывалось. Вместе с рекой Севой, оно окружало Городок со всех сторон, почему Севск называют иногда «Островом» (Пам. кн. Орл. губ. 1860 г.). Всех крепостей Павел насчитывает три. При самом въезде в крепость патриарх был встречен Севским духовенством с кадильницами и в богатых царских облачениях, унизанных жемчугами и золотыми крестами. Патриарх вошел в предшествии духовенства в Успенский Собор. На этот раз воевода, осведомленный заранее о приезде любимого Московским Царем гостя, не только не задерживал патриарха различными формальностями, но даже прислал своего «Киайя» (доверенного) с хлебом-солью, который сказал: «Воевода Константин Михайлович бьет челом твоей святости». Затем пришел и сам воевода, пригласил патриарха к себе и устроил ему и всей свите богатое угощение. Несмотря на ранний час утра, потчевали всякими водками и винами, причем закуска состояла из огурцов и редиски, которую, по местному обычаю, разносил слуга на блюде. Во время разговоров, по замечанию Павла, всякий присутствующий просил, чтобы патриарх по приезде в Москву не забыл бы упомянуть Московскому патриарху, что вот в городе Севск живет такой-то. Павел объясняет это большой любовью жителей Московии к своему патриарху, подобно «любви франков к своему папе». «Когда патриарх принимал гостей или вообще показывался народу, то непременно надевал мантию, т. к. московитяне, большие любители различных церемоний и обрядов, считали оскорблением сана, если видели приехавшего патриарха без мантии, и без дальних разговоров могли схватить и отправить в заточение в монастырскую тюрьму или сослать в Сибирь «ловить соболей», - как картинно выражается Павел.

На другой день, на заре, путешественники покинули Севск, причем их провожал за крепостные ворота сам воевода, а духовенство еще дальше на значительное расстояние. До самой реки Неруссы путники ехали полями, присматриваясь к сельским работам и посевам. Наблюдательный Павел не забывает отметить всякие мелкие подробности. Около деревни Захаровой они видели 5-6 озер, при чем вода из верхнего течет в нижнее и т.д.. Когда они переезжали Неруссу (в арабском текст - Надрусь), около села Радогоща, то их поразил мост, тянувшийся через всю реку. Павел с точностью насчитал в нем 2441 доску (около половины версты), причем, прибавляет он: «Весь мост этот сделан из одного дерева, без гвоздей». Дальше путь Макария лежал через город Карачев, через Ивановский острог на засеке, которую он подробно описывает, и город Болхов. (Пут. Мак. 74, 77, 79, 83; сб. 357 -358). [стр106]

В 1711 г. через Орел, Кромы и Севск проезжал московский священник о. Иван Лукьянов, оставивший потомству свой дневник. Севску он дает предпочтение перед Орлом, а Кромы называет «убогим градом». О пути своем по Комарицкой волости от Кром до Севска Лукьянов замечает: «Вельми здесь воровато: мы очень боялись; злодеи у нас коней постановили; и я много греха принял». Мы не можем здесь удержаться, чтобы не привести почти дословно выдержку о Севске из его дневника, строки которого дышат простодушием, а местами даже наивностью. Видимо, человек записывал все, что видел и слышал, по выражению поэта, «не мудрствуя лукаво». "И Генваря в 14 день придохом в град Севский и стахом у боголюбца; мы же подахом ему грамотку от орлянина Евсевия Басова, а мы ему незнаемы; и когда прочел нашу грамотку, сотварися нам знаем и приятель, и зело нас с любовию принял, и сотвори нам трапезу пространну, и созва своих сродников и приятелей, и возвеселился с нами". На другой день "боголюбец" отвел отца Ивана «с грамоткой» к воеводе. Последний, прочтя ее, спросили отца Ивана: «Что де тебе надобе? подвод де что-ли? И ему сказал, что у нас свои кони есть; я, мол для того к твоей милости пришел объявиться, что в листе к тебе писано меня здесь не задерживать, что зде город порубежный. И воевода сказал: поезжай, Бог де тебе в помощь! Смирной человек воевода», - добавляет отец Иван. На третий день воевода устроил отцу Ивану также «трапезу пространну», созвавши всех своих знакомых и приказных людей – «и послужи нами добре, и медку было довольно и все нами радели, всякого нуждого пекся, и промышлял и в таможне печать пропускную взял, и проводника нам дал –дорогу указать. Спаси его Бог за его любовь! дивный сей человек! ажно есть у Бога то еще добрых то людей много: спастися миленькой всячески хощет!»

Далее отец Иван переходит к описанию самого Севска, что для нас особенно интересно: «Град Севск стоить на реке на Севе град деревянный, другой острог дубовой, третий земляной; град хороший Севск вельми; ряды и торги хороши, а люди в нем живут все служилые, мало посадских, и московские есть стрельцы: всё люди тертые, зело доброхотны и приветливы... Генваря в 17 день придохом из Севска в малороссийские городы, а день уже к вечеру приклонился: и отходим от Севска 15 верст: тут (вероятно, близ Курганки) стоит застава из Севска и вспросили у нас печать, мы же им отдахом, и тут у них в шелаш вместе с целовальниками ночевахом» (Сб. II, 84 -85).

В 1740 г. через Севск проезжал турецкий посол со свитою, в которой состояло 780 чел. при 1100 лошадях и 350 верблюдах. Севские власти стали готовится к встрече с ноября месяца, когда местная провинциальная канцелярия получила указ о немедленном заготовлении съестных припасов для посольства, на станциях Севск, село Дмитровск, на реке Поздняшевка, деревнях Избички и Любощи в достаточном количестве; причем в реестре значилось между прочим: 2000 ковриг хлеба на день для свиты, и для самого посла белых, крупитчатых хлебов 30, в каждом по полтора фунта весом. Потом мяса, баранины - 1500 фунтов, ног бараньих - 180, меду - 4 пуда, свеч восковых и сальных, 50 кур, 300 яиц, пуд рыбы «разных родов», 60 ведер молока, ячменю - 600 кулей (для лошадей), сена - 150 возов, да «чтобы оное было самое доброе и возы немалые», соломы - 150 возов, дров - 150 возов. Не забыты даже такие подробности, как уголь, березовая лучина, редька, шафран, лук (11 пудов), чеснок (150 голов) и прочее. Затем, ввиду наступающего зимнего пути, предлагалось приготовить в Севске под свиту польскую «сани новыя пространныя, обшивныя, с добрыми циновками (рогожами?) и веревками, да дровней добрых и просторных сто».

Наконец, в указе севской провинциальной канцелярии от последних чисел ноября уже подробно излагался весь церемониал встречи посольства, причем на всех станциях, подведомственных севской провинции, должны были иметься к 1 декабря 2.000 подвод. При встрече «севскому воеводе со всеми членскими присутствующими, штаб и обер-офицерами и штатскими чинами и ратушским бурмистром и купечеству надлежало выехать против того посла на встречу верст за пять. И когда посол на форштадт вступит, тогда начнется с фортеции пушечная пальба в отдание по характеру его чести из 51 пушки, и ежели в Севске обретается какая команда регулярная (очевидно, это не было доподлинно известно Румянцеву, который писал этот указ), тем надлежит быть в порядке поставленным, начав от квартиры посольской в две лини и отдавать ему честь с барабанным боем, в походе. Понеже уповательно, что посол пробудет в Севске дня два или три, того ради чтобы всякие против реестру провизии в Севске заготовлено было конечно на три дня, да и на прочих станциях заготовили дня на два, наипаче всего капусты белой кочанной, пшена сорочинскаго, также для лошадей ячменя и сена со всяким довольством». Указ заканчивался угрозой комиссарам и управителям, что если они не заготовят всего, то «нетокмо, военному суду будут преданы, но будут штрафованы и истязаны». Передвижение посла по дорогам и мостам Комарицкой волости, не отличавшимся и тогда удобствами, по-видимому, настолько ему не понравилось, что он пожаловался кому-то в Петербург и в следующем году пришедший в Севск указ из Коллегии требовал немедленно доставить ведомость о состоянии перевозов и мостов. Кроме того, был прислан сержант, которому было поручено «в сочинении той ведомости понуждать воеводу с товарищи и канцелярию не выпускать, а секретарей и приказных служителей держать скованными и железа запечатать и ключи взять». [стр109] Таким образом, бургомистр с товарищи севской ратуши и приказные таможни составляли ведомость в оковах. Такая крутая мера, вероятно, была вызвана ленью и медлительностью служилых людей того времени. (Тр. 1890 г., III 5-9.)

Но не успели власти вздохнуть после хлопот с посольством, как вскоре же было задумано царское путешествие на богомолье в Киев, причем опять Севск был назначен станционным пунктом. В апреле 1744 года последовал указ с предложением севской ратуши выбрать из горожан «Купчину человека доброго, питейному делу обыкновенного», которому поручить приискать съестные припасы. Стряпчий Семен Пятин был назначен в село Толстодубово, лежащее также на пути, для приготовления квасов и пива. Вслед за этим указом, в мае и июне, последовали другие о том, чтобы «по той улице, где имеет быть Высочайшее шествие, через каждые 10 сажень и при каждом обывательском доме у ворот имелись бы фонари и чтобы у мостов и у ворот сделаны были из бревеньев въезды и около каждого дома выкопаны канавы, или рвы, улицы сравнены, вычищены и подметены».

В севском уезде кроме самого города были назначены остановки в Толстодубово и Дмитровском у реки Поздняшевки, причем в последнем пункте должны были сосредоточиться 800 лошадей 100 подвод от купечества. Мы не будем здесь приводить реестра провизии, он очень похож на предыдущий, только количество предметов несравненно увеличено. Указом, изданным в июле, под дворец в Севске был назначен дом Шагаровых на Вознесенской улице (теперь здесь дом бывший Кулаженковых), а в селе Толстодубово дворец быль выстроен вновь*, причем жители были обязаны доставить по две дюжины стульев в каждый. Елизавета, отправляясь в это путешествие, боялась заболеть от какой-нибудь заразной болезни, и потому от жителей Севска была отобрана подписка, не болен ли кто из них оспою, лопухою или другою какою сыпью. Нашлось таких 24 человека, которых предусмотрительно выслали из города в села на время проезда. Среди высланных в списке значатся дети Петропавловского дьячка и два ученика учителя Артемия Переплетчикова. Кроме того, были высланы из караульной избы колодник-крестьянин Ядин, присланный сюда от кромского помещика, и из замка беглый колодник Емельянов. (Тр. 1890 г. III, 10-16)
[*] Так называемое городище у села Толстодубово, приписываемое Самозванцу (см. примечание к 6 главе), другими называется «Екатерининской крепостью». В селе же есть «Екатерининский колодезь». Возможно, что это "городище" и есть развалины фундамента бывшего здесь временного дворца при проезде Елизаветы и Екатерины.

Самый проезд через Севск состоялся в начале августа, причем сначала проехал наследник, впоследствии - Петр III со своею невестою, впоследствии - Екатерина II. Потом прибыла и сама Елизавета. Остановилась она в доме Шагаровых, который перед этим «быль вымыт и выдержан, чтобы духу не было». Придворной церковью была назначена Вознесенская, находившаяся недалеко от временного дворца. До сих пор под крестом этого храма и над царскими вратами видны двуглавые орлы в знак царского посещения. На местной же иконы долгое время сохранялся золотой перстень царицы, с драгоценным камнем синего цвета, но потом неизвестно куда исчез (Оp.еп. 232; Tp. 1889; VI, 35).

Перед обратным проездом из Главного Магистрата в Севск был получен указ об увеличении количества лошадей и корма для них. При этом еще предписывалось по сторонам дороги через каждые 100 саженей расставить клетками дрова и смоляные бочки и по ночам, во время проезда, зажигать, чтобы было светло. Обратно через Севск царица проехала 11 сентября и к октябрю была уже в Петербурге. [Тр. 1890, III, 16]

С 1742 г. по 1762 г. Севск со своим уездом входил в состав Московской епархии; митрополиты назывались московскими и севскими. В 1747 году из Киева был перемещен в Москву митрополит Тимофей. На пути своего следования к месту назначения он посетил Севск. Консистория предписала тогдашним Севскому и Столбовскому Духовным Правлениям «быть во всякой готовности» ко встрече и «в принятии надлежащее почтение чинить со всяким, елико возможно, удовольствием, а ко встрече подходить в силу Духовного Регламента, в чистом одеянии и обуви исправной, а не в лаптях». После этого распоряжения севское духовенство начинает деятельно готовиться ко встрече, находясь по выражению Г. М. Пясецкого в «притрипетном состоянии».

В январе 1758 года митрополит Тимофей прибыл, наконец, в Севск, окруженный своей свитой и под охраной пяти солдат с унтер-офицером во главе, вероятно опасаясь "гулящих людей" Комарицкой волости. Поезд митрополита состоял из 20 кибиток. Архимандрит Иосаф выехал навстречу на почтовых и поднес икону стоимостью в 1.200 тогдашних рублей. Полная встреча состоялась уже в самом Севске при колокольном звоне; архимандрит Спасского монастыря сказал слово. Митрополит пробыл в Севске несколько дней и потом направился дальше в Москву (Оp.еп. 204 -206).

В 1825 г. 9 сентября через Севск проезжал Александр I, отправляясь в Таганрог для лечения. Все севчане высыпали в этот день на невиданное зрелище. Все Знаменское городище было покрыто народом, желавшими видеть царя. Вот показалась роскошная царская свита, и вслед за нею - сам царь. В воздухе разнеслось традиционное "Ура", и Александр подъехал к Успенскому собору. Здесь до сих пор сохраняется доска, на которой золотыми буквами по серебряному полю отписывается эта встреча, как «Достопамятность». Епископ Гавриил вышел в притвор и встретил царя краткой речью, характерной для тогдашнего времени. Он сказал: «Мал и тесен град наш, чтобы вместить царя пространной державы, но знаменит сединами, особливо подвигами во брани. Было время, что он первый сретал иноплеменных хищные руки к престолу Российскому простиравших. И за помощью Господней победоносно отражал челом своими гибельные их стрелы, не редко-же уязвленный и падал в сень смертную. Оставил в памяти прах и кости сухие, кои действительно зрим до днесь в оплоте града». После этого, государь «воззрел на град весьма милостиво и объясняясь касательно его весьма в лестных выражениях, бывал в вожделенном здравии того же девятого числа».

Надо отдать должное красноречию епископа Гавриила. Его речь замечательна по своей выдержанности стиля, и главное - она в лаконичной форме охватывает всю историю Севска и может служить лучшим историческим памятником его прошлого.

13. Характеристика быта духовенства и народных верований Севской области 18 и начале 19 веков

По свидетельству лучших церковных историков, народная масса древней Руси, уже долго спустя принятию ею христианства, оставалась глубок-языческой. В эпоху же язычества для народа главное значение в деле веры имеет обряд и внешность, и потому-то первое, что усвоил из новой религии языческий народ, это была ее внешняя сторона. Отсюда-то, вероятно, и ведет начало обрядовое благочестие древней Руси, преобладание в религии внешности над сущностью, раскол из-за перстоложения, хождения по солнцу, количества просфор и прочего. Вся суть религии для русского человека 17 века состояла в правлиьном соблюдении постов, обрядов, в продолжительном богослужении. Павел Алепский. сравнивал это «благочестие» с тем, которое было у них на востоке, крайне удивлялся терпению московитов. «Все русские обязательно попадут в святые, иронизирует он: Они превосходят своей набожностью самих пустынножителей. А что касается нас, то у нас душа расставалась с телом оттого, что они затягивают обедню и другие службы. Стоят они в церкви неподвижно, как камни, их крестное знамение совершается ударами пальцами о лоб и плечи на самом деле, а не так как мы чертим каракули». Однако обрядовая сторона религии заслоняла собою сущность не только у массы, но и у самого духовенства. Первоначально, последнее присылалось в Россию из Греции, но потом, когда было решено обходится собственными силами, пастырей начали ставить из среды самого народа. Но отдалившись от Византии и не имея собственных сил, что бы заместить образованных греческих пастырей такими же своими, русские епископы не могли быть требовательны и рукополагали еле грамотных простолюдинов. Недостаток людей чувствовался даже при замещении высших духовных лиц, а о сельском духовенстве и говорить было не чего. «Приведут ко мне мужика, говорит один епископом 15 в., я велю ему апостол читать, а он и ступить не умеет; велю псалтырь дать, - и по тому еле бредет. Ты говоришь ему одно, а он совсем другое. Велишь начинать с азбуки, а он, поучившись немного, просится прочь, не хочет учится. А если отказаться посвящать, мне-же жалуются: такова земля, господине, не можем найти, кто бы горазд был грамоте». И от этих «негораздых грамоте», конечно, нельзя было требовать знаний сущности религии; хорошо было, если они умели проделывать одни обряды. Народ должен был довольствоваться только этим. Впрочем, и он только что вышел из младенческого состояния в деле веры и находился на границе между поклонением Мокши и служением Пятнице. Таким образом, уровень знаний у пастырей вполне гармонировал, по мнению П.Н. Милюкова, с таким же уровнем у массы, и обряд послужил той серединой, на которой сошлись верхи и низы русской религиозности (Мил. II, 18-19). Поэтому то духовенство 17 и даже первой половины 18 века, по уровню своего развития и знаниям, в сущности не многим отличалось от рядового крестьянина — хлебопашца Комарицкой волости. Большинство попов было малограмотно, едва могло справлять церковные службы; одни из них писать вовсе не умели, другие немилосердно искажали слова («ин струк цыя» вместо инструкция, «свещеник» вместо священник и прочее), многие отправляли вечерни «подпитые, отчего происходило в пении козлогласование, а народу чинился соблазн», утрени и молебны служили без риз, в нагольных тулупах, по своему невежеству и грубости нравов не хотели понимать силы и значения своего показания «по священству» и довольно часто были изобличаемы в явной лжи обмане и клевете; во время совершения служб дрались с другими членами причта, избивая друг друга до крови, откусывая пальцы, вырывая волосы, выбивая друг у друга из рук евангелия, проливая от нерадения причастие. (Ор.еп. 602-604).

В церковных архивах 18 века сохранилось много «дел» о преступлениях духовенства Комарицкой волости; некоторые из этих дел интересны, как бытовые иллюстрации того времени, и знакомят нас нередко с интимной стороной жизни духовенства. Так например, дьякон Севской Пятницкой церкви Стефан Васильев в 1711 году доносит в Патриарший казенный приказ, что знаменский поп Лука присвоил себе церковную Марицкую землю - «озорничеством своим тою землею владеет один, а мне не дает и озорничеством своим меня и мать мою и работников бьет до кровопролития и грабит, и бьючи не простясь и до ныне. Божественная службы совершает, в прошлых годах бил гостинные сотни Захара Шереметцова по указу за такое его рукобойство от церкви ему отказано, а я с матерью своею и с сестры и с домашними разорен без остатку и помираю голодною смертью и о озорничестве его Лукине и о боях бил челом на Десятильничем дворе судьям и он, поп Лука , бегая от допросов укрывался и доныне не допрошеван». На этой челобитной положена резолюция: «О бою указ учинить», но развязка этого дела в архиве не сохранилась (Холм. 2-3).

По обычаю того времени, места умерших священно-служителей отдавались прежде всего их сыновьям или зятьям. Обычай этот наследственной передачи мест, сохранившийся как пережиток и до ныне в Орловской епархии, как и в других, - тогда соблюдался свято, и нарушение его лицом, хитростью занявшим одно из таких наследственных мест, вело нередко к протесту в Патриарший приказ со стороны обойденных наследников. Так например, в 1718 году один из таких обойденных хитростью — дьячок Петропавловской города Севска церкви Трифон Григорьев жалуется на попа Петра Харитонова, рукоположенного к этой церкви «по ложному челобитию, будто после моего отца никого детей не осталось». Дьячок просит «от того отцовского места его отказать, а на место отца моего посвятить меня, что бы мне от того отцовского места безвинно отлученному не быть и с матерью и с братом не помереть от платежа окладных денег спуста во всеконечном разорении не быть». Резолюция последовала такая: «послать указ велеть взять в Москву к допросам того, который посвящен подставою». Конца дела так же не сохранилось (Хол. 84-85).

В 1722 году к церкви села Селечни (в вотчине Брянского Свинского монастыря) был рукоположен в священники, давно добивавшийся этого, сын умершего попа Филипп. Добиваясь места, он уверял, что из находившихся в Селечне попов двое умерли, а один постригся в монастырь. Оставшемуся одному не управится. Вскоре, после посвящения Филиппа, в Синодальном приказе стало известно, что отец Филиппа вовсе не умер, а жив и что живы остальные два попа и третий не постригался. Тот-час же последовало распоряжение «попа Филиппа выслать в Москву оковав, с нарочным посыльщиком». Начавшееся расследование показало, что поданная челобитная о поставлении Филиппа в попы подложная, при чем подпись Свинкого игумена сделана рукою черкашеника, учителя Малиновского, подписи крестьян села Селечни подделывал невдольский дьячок Исаев. В Сеноде было принято решение попа лишить сана и наказать всех трех плетьми, причем приведение приговора в исполнение над учителем и дьячком было поручено через посредничество игумена Свинского монастыря, на месте, а самому распопу наказание было учинено в Московской Синодальной канцелярии. В конце дела от этом повествуется следующее: «И августа в 24 день поп Филипп острижен и учинено ему наказание в ставлиническом столе, при ставленниках бит был плетьми сняв рубаху нещадно. И того же числа вышеписанный расстрига в Синодальном казенном приказе сказал, что знакомых и родственников у него никого нет и взять его на расписку не кому. И того же числа по благословению Св. Правительствующего Синода, преосвященный Леонид с товарищами приказали: вышеписанного расстригу освободить без расписки и оный расстрига освобожден того-же числа» (Сб. I, 295-303 — Хол. Брянская Десят.).

Случаи высылки попов в Москву для расправы, были не редки. Бывало, например, что в некоторых церквях являлись пришлые попы самозванцы, которые без «перехожей памяти» (ставлинической грамоты) отправляли службы. В случае доноса на них, их прямо требовали в Москву. Так было поступлено в 1721 году с попами Прокофием и Иваном - «дабы другим так делать не повадно было», - которых Знаменский севский староста принял в свою церковь из Болхова «надеясь на мощь свою». Та же участь постигла в 1723 году Воздвиженского попа Ефима Калинникова, который явился сюда их Коломенской епархии. Случалось, конечно, что доносы подавались по злобе, при чем страдали не винные. Им так же приходилось отправляться в Москву «с добрыми поруками». Например, в 1733 году Борисовский поп Григорий Иванов был представлен в Москву за то, что будто бы он «многие свадьбы денно и нощно венчает без венечных памятей и с оных свадеб венечных пошлин не отдает и берет не малые взятки». Однако, при разборе дела, донос оказался клеветой, и поп «по взятому делу явился свободен и отпущен в дом свой и по тракту дан ему паспорт» (Холм. 5, 70, 145-147).

Что касается черного духовенства, то, конечно, и там не было «без греха», хотя оно и удалялось от мирской суеты и соблазнов. Характерно например дело о суде между архимандритами Илларионом — Столбовского и Варлаамом — Спасского продгороднего монастырей. Последний, вследствие доноса одного монаха и «подозрительного попа села Калиновки Стефана с товарищами, в некоторых затаенных делах», в 1724 году был так же взят в Московскую Синодальную канцелярию. Управление Спасским монастырем временно было поручено Иллариону. Донос оказался ложным и Варлаам возвратился с паспортом в Спасский монастырь. Но Илларион, придираясь к тому, что в паспорте не было сказано о вступлении Варлаама на прежнее место, не пускал его и когда тот в царский день хотел служить, не дал ему риз и устроил целую осаду келлии Варлаама. Собрав к себе из севского уезда разных сел попов и дьяконов, велел им у келлии Варлаама «ломать бревнами окна и вытаща его, хотели убить до смерти, от которого их злоумышления воровского он из келлии и монастыря отлучится не смеет». По жалобе Варлаама, Синод определил сдать ему монастырь, а об обидах «учинить розыск», но неизвестно, чем дело кончилось (Ор.еп. 196-197).

Сколько мог причинить неприятностей один голый донос, даже важному духовному лицу, показывает следующий случай. В 1760 году в Спасском подгороднем монастыре архимандрит Пахомий запретил печь по субботам блины, а по воскресеньям пироги. Среди послушников начался ропот и один из них сказал в севской провинциальной канцелярии знаменитое «слово и дело» против Пахомия. Этого было достаточно для того, что бы дряхлого и больного подагрою Пахомия заковали в кандалы и повезли в Тайную канцелярию. Вся вина его оказалась в том, что он в один торжественный день велел не петь, а читать стихиры в церкви. Его освободили, а доносчика отдали в солдаты. («Рус. Стар.» 1871, II, 128).

Судебные дела духовенства Комарицкой волости предварительно проходили через Севский Десятильнич двор, переименованный потом в Духовное Правление, которое с 1760 года было переведено из Севска в Спасский подгородний монастырь. Другое Духовное Правление было образованно при Столбовском монастыре. Должность главных управителей Духовного Правления была очень важна: управители ведали все духовные дела по своему округу, разбирали всякие тяжебные и судебные дела, имели право арестовать и посадить на цепь при Правлении провинившегося и даже подвергнуть телесному наказанию. Епископы всегда старались захватить всю власть в монашеские руки и потому при назначении управителей, отдавали предпочтение черному духовенству. Белое же при всяком удобном случае старалось удержать власть в своих руках. Борьба между черной и белой рясами иногда отливалась в конктетную форму драки и кулачной расправы враждующих сторон в самом Духовном Правлении. В 1751 году белое духовенство округа Столбовского Духовного Правления добилось даже смены своего управителя — монаха, объявив: «за великой его спесью и гордостью управителем ему быть не можно».

В последствии Столбовское Духовное Правление было упразднено, а в Севское (спасское) было обращено в Духовную Консисторию, когда здесь образовалась архиерейская кафедра. (Ор.еп. 201-212).

Обращение с духовенством, содержащимся под стражей, было очень суровым, как вообще с «колодниками» того времени. Содержались они обыкновенно, в тех монастырях, где находились Духовные Правления, в особых избах. Тут же жил и сторож. Более «почетные» из колодников сидели на цепи в самом Духовном Правлении, если только не оказывали «шумство» и не учиняли «озорничества». Сторожа спускали с цепи колодников только на ночь. Суровое обращение вынуждало многих бежать из-под ареста. Черезмерная волокита в делопроизводстве и продолжительное сидение вынуждали их к этому. Но, конечно, это только отягчало их вину. Поэтому многие убегали на некоторое время и вновь возвращались (Ор.еп. 511, 611). В числе сохранившихся дел Севской Духовной Консистории (Сб. 1, …) между прочим есть реестр колодников, содержащийся при этой консистории. Их отмечено шесть человек. Такая изба клодников в монастыре есть уже, собственно говоря, прототип монастырской тюрьмы. Но надо думать, что в Спасском подгородном монастыре была и настоящая монастырская тюрьма, в виде каменных мешков, сделанных в северной стене ограды. Их можно видеть там и сейчас. Каждый из них размером в 71,12 см на 106,68 сантиметров и высотой 177,8 сантиметров; к ним ведут со двора, через трех с половиной метровые коридоры, две двери, в в стене, а в стене, из каждого мешка проделаны на монастырский двор два узеньких окошечка, в которые с трудом можно просунуть только голову. По глухому и упорному преданию, в этой монастырской тюрьме сидели Кочубей и Искра, которые были выданы Петром 1 Мазепе. Говорят, в монастыре даже долго хранились цепи этих узников.
Смотри об этом «Русск. Стар. «1890, IV, 23. Мне приходилось также лично слышать это предание от многих и между прочим от И.Т.Макухина. Из истории известно, что допрашивали и пытали Кочубея не в Малороссии, как это изображено у Пушикна в его «Полтаве», и пытал его не Олик. На самом деле Кочубей и Искра провозились для этого в Витебск. В «Истории Малой России» Бантыша-Каменского (Изд. 1822, III,81) рассказывается, что 28 мая 1708 года, по повелению царя, Кочубей и Искра были привезены в Витебск, где их допрашивали и пытали министры Шафиров и Головин. Затем их отправили обратно. 14 июня того-же года они были казнены через отсечение головы за Белой Церковью в Киевской губернии. По дороге в Витебск и обратно могла быть остановка в Севске, который лежал на пути. Здесь их могли временно содержать в Спасской тюрьме. Но все-таки предположение это становится сомнительным при следующем соображении: существовала-ли в 1708 году, сохранившаяся до сих пор каменная ограда, в которой находятся «мешки»? Еще при переписи 1711 года обе церкви Спасского монастыря названы деревянными, а каменные начали строится лишь в 1713 году, хотя вопрос о постройке каменных церквей в этом монастыре был возбужден еще в 1690 году и тогда же было получено разрешение, но решение это почему-то в исполнение до 1706 года, когда разрешение получено вновь (Хол. 160-161; Ор.еп. 124). Возможно, что ограда могла появится раньше, вскоре после 1706 года. Несомненно только одно, что каменная ограда существует не позднее 1713 года, так как по характеру кирпича она однородна с церковью, начатой строится в этом году.

Но не вернее-ли предположить, что эти каменные мешки предназначались для религиозных и церковных преступников и находились в распоряжении Севского Духовного Правления.

Основание к такому соображению дает нижеследующая страничка из истории Севской епархии. Дело идет о так называемых «Лесных монахах», которых появилось очень много в пятидесятых годах 18 столетия в Севской епархии, благодаря иеромонаху Иоасафу, бывшему строителю Севской Плащанской пустони, который, удалившись в дебри Брянских лесов, жил там отшельником и подстригал приходящих к нему в монахи, независимо от монастырей.

Это не понравилось подлесному духовенству, и вскоре на «лесного монаха» Иосафа посыпались доносы, да и сами постриженцы при допросах на суде «за бродяжничество» выдавали своего патрона. Брянское Духовное Правление предложило разыскать Иосафа, скрывающегося в «Брынских» дебрях. Так как предполагали, что со стороны «лесных монахов» последует отпор, то ха Иоасафом послан был подканцелярист Алексеев с командою из солдат. Иоасаф был арестован и в мае 1765 года доставлен к допросу в Духовное Правление, а от туда в цепях и под караулом в Севск, через Плащанский монастырь. Когда Иоасафа привезли уже в Севск и привели к севскому епископу Тихону, то последний увидел перед собою 72 летнего старика, высокого роста, с редкими на бороде и голове волосами и пробивающейся сединой, изможденного и еле передвигающего ногами, под тяжестью оков. Тихон заплакал и, освободив старца, поселил его в Площанской пустони, где Иоасаф и умер (Ор.еп. 182-186). Возможно, что Иоасаф, приведенный по этапу к архиерею в Севск, как религиозный преступник, был помещен в одном из каменных мешков монастыря (в монастыре был и архиерейский дом), прежде чем предстать перед Тихоном. А сохранявшиеся долго цепи, быть может, и были его оковами.

Заканчивая эту главу, остановимся еще несколько на характеристике тогдашних религиозных верований. Еще с древних времен, от язычества у русского человека остался постоянный страх и беспомощность перед грозными явлениями природы. Живя в духовной темноте, на протяжении многих веков, он в своей массе остается все тем-же суеверным и темным даже в наше время. Вполне понятно поэтому, что если мы углубимся даже на 100 лет назад, то встретим темноты еще больше. Единственное средство избавится от грозных явлений природы наши предки видели в усердной молитве и усиленном совершении церковных обрядов. Тогда мало обращались к врачам, не знали, как надо держать себя и свои жилища в санитарном отношении, на случай появления холеры, не знали, как бороться с саранчей — этим бичом нашего земледельца, суеверно боялись солнечного затмения и комет и «уповали» только на помощь Божию.

В 1830 году в окрестностях Севска, в Глуховском повете появилась саранча и грозила перейти в Севский уезд. К тому же лето выдалось жаркое и наступила сильная засуха. Власти не дремали. По обыкновению, у них завязывается деятельная переписка. Глуховский нижний земский суд, извещая таковой-же севский о появлении саранчи, просит принять должные предосторожности. В следствии этого «отношения» севский земский суд пишет за № 2491 в Севское Духовное Правление, что «не находя других мер, как уповать и иметь надежду на Всемогущего Господа Бога и просить всемогущей Его к нам милости и благодати, предваряя о сем грядущем с выше помысле Божьем, о сохранении града нашего с окрестностями, просить правление о учинении распоряжения о принесении в первый праздничный день соборн молебствия». Вследствие этого «отношения» Духовное Правление указом протоирею Севского собора Булгакову за №373, побуждает последнего, к должному неукоснительному по нем исполнению». Подобный же указ, хранящийся в месте с предшествующим в архиве Севского собора, Духовное Правление посылало в том же году «по случаю долговременной засухи, угрожающей бесплодием, … чтобы о ниспослании дождя приносимо было Господу Богу усердное моление, доколе не будут упоены бразды земные».

26 июня 1842 года в Севске было видимое полное солнечное затмение. Так как в этот день было было празднование Тихвинской иконы Божьей Матери, старинный образ который до сих пор находится в соборе, то многие севчане увидели в затмении небесное знамение и спешили на молитву в обращении опасности. В Троицком женском монастыре шло богослужение, и испугавшийся народ толпами стекался туда. Между тем, воры, знавшие вперед о затмении из календаря, специально приехали сюда, что бы воспользоваться внезапно наступившей темнотой для грабежа, так как этот день совпал также с Десятой ярмаркой. Действительно, во время наступившего переполоха или было сделано много краж на ярмарке.

В 1847 году Севска коснулась холерная эпидемия, унесшая массу жертв в нашей местности. Подавленные страшной паникой, севчане по обычаю того времени, взяли из Площанского монастыря икону Казанской Божьей Матери и обнесли ее вокруг города, веря в то, что холера пройдет. Это было 19 августа, и с тех пор, ежегодно в этот день в Севске торжественно приносится из Площанска то же икона и на другой день обносится с крестным ходом вокруг города. В 1897 году праздновалось пятидесятилетие этого события.

14. Севская арихерейская кафедра и Духовная семинария; секуляризация морастырей (1764-1827) (стр. 122)

Характеризуя в предшествующей главе быт белого и черного духовенства XVIII столетия Комарицкой волости и отношение к нему духовных властей, мы видели, что, с одной стороны, [стр123] нравственный уровень духовенства стоял очень низко, оно безусловно было грубо и невежественно; с другой же стороны, само духовное начальство не церемонились с ним и с священниками, и с архимандритами обращалось как с простыми смертными, не отмеченными «благодатью священства». Это, конечно, умаляло значение духовенства в глазах населения. Выше, разбирая вопрос о колонизации Северной Украйны, мы видели, что население этой области отчасти составлялось из разнообразных элементов «гулящих и слободных» людей. Среди всяких недовольных здесь находилось также много людей, «возлюбивших старую веру», т. е. старообрядцев, а также других сектантов, презиравших «Никоновскую» церковь не только за её новшества, но также за безпощадные казни огнем и мечом, пытки, вроде отсечения «перстов», «урезывания ноздрей» и «ископания языка созади», за изнурительные заточения в монастырских застенках и ссылки на срок «дондеже покаятся». Развитию всяких религиозных учений, расходившихся с официальной церковью, конечно, особенно способствовало крайнее невежество духовенства. Дурные пастыри не в состоянии были следить за душами своих овец, и если кто-либо хотел жить «по-христиански», то удовлетворял свои запросы духа собственными размышлениями над Библией или переходил на сторону «возлюбивших старую веру», оправдывавшую даже безпоповщину.

Поэтому еще в 1681 г. царь Федор Алексеевич высказал желание учредить в Севске особую архиепископскую кафедру, предназначавшуюся, впрочем, более следить за раскольниками, чем за корнем зла - распущенностью духовенства. Царь писал: «В городе Севск и иных местах умножились церковные противники, зане не имеют себе возбранения за дальним расстоянием, понеже в епархиях град от града расстояния не малые». Однако при Петре I это пожелание не только не осуществилось, но даже, напротив, правительство способствовало развитию здесь раскола, поселением стрельцов - раскольников. Мы уже видели выше, что из возвращавшихся в 1683 г. стрелецких полков в Москву с войны были отобраны некоторые "самые негодные - пьяницы и зазорники и всякому злому делу пущие заводчики и раскольники, и в смутное время бывшие убийцы и грабители и ныне от тех не унимающиеся, от коих и впредь опасно всякаго дурна". Сюда же в 1686 г. было предписано выслать из Трубчевска князю Ромодановскому следующих раскольников: Никиту Иванова, Силуана Акиндинова, Ерошку Широкова, Аросипку Федорова, Ивашку Иванова, Ивашку Никифорова и Оську Максимова (Ор. еп. 173 -174).

Пожелание царя Федора Алексеевича осуществилось лишь при Екатерине II, в 1764 году, когда была образована викарная Севская епархия, в состав которой, кроме нашего города, вошли еще Брянск, Трубчевск, Карачев, Рыльск, Путивль, Орел, Кромы и Мценск, т. ч. всех церквей в её ведении оказалось до 900. Епископам были даны земельные угодья близ cела Юшина, по речке Брескову (Бревскому) Колодезю и в даче, названной Архиерейской. Годовое жалованье выдавалось в размере 4.000 руб., причем в эту сумму должны были входить все расходы на певчих, собор и консисторию. Первым епископом был Тихон Якубовский, портрет которого написанный масляными красками, хранится в актовом зале Орлов. Духов. Семинарии. За всё 24 года Севской епископии (1764-1788 г.) здесь перебывали следующие епископы: Тихон, Кирилл, Аквросий, Дамаскин и Феоктист (Ор. eп. 495-497; 502 и 556). Архиерейский дом и консистория находились в Спасском подгороднем монастыре, который был расположен в живописной местности среди большой рощи и соединялся с Севском и Рождественской часовней удобным шоссе.

Год учреждения Севской епархии в то же время был роковыми годом для монастырей Комарицкой волости. В царствование Екатерины II было предпринято систематическое упразднение многих монастырей в империи и секуляризация их имуществ. Из монастырей в Комарицкой волости подверглись упразднению Борщевский, Столбовский и Радогощскй, а оставлены были лишь Площанский, Троицкий да Спасский, как архиерейский. На память о Столбовском монастыре осталась каменная церковь, выстроенная там в 1711 г. князем Кантемиром и древняя икона св. Николая, о которой мы уже говорили. Теперь на месте древнего монастыря находится село Столбово Дмитровского уезда. На месте Борщевской пустыни (ныне село Борщево) Радогощская Спасская пустынь была совершенно уничтожена, а церковь перевезена в село Юшино. (Ор.еп. 512-531).

Были ли в XVIII в. какие-нибудь школы в Севске и Комарицкой волости - неизвестно. Правда, нам уже встречались имена учителей - Василия Малиновского (1722 г.) и Артемия Переплетчикова (1744 г.), но они, вероятно, обучали грамоте частным путем; первое же народное училище появилось в Севске лишь в 1796 г. вследствие указа Екатерины II от 1783 г. (Мин. 104). Обучение, как в нем, так и частными учителями, велось, конечно, по старинной методе, при помощи Псалтиря и Часослова и носило чисто церковный характер. Первым же серьезным рассадником просвещения в Комарицкой волости была Севская Духовная Семинария, или Бурса. Она была учреждена здесь по ходатайству тогдашнего Севского епископа Амвросия. Этот епископ, необыкновенно ревностно заботившийся о поднятии образования у своей паствы, исходатайствовав у Екатерины II ежегодную субсидию 2.000 р., кроме того, деятельно собирал добровольные пожертвования и самую постройку здания вел экономическим способом, уделяя даже часть своего жалованья. И вот 1778 г. среди севских болот, на возвышенном бугре, покрытом чудесной рощею, близ Спасскаго монастыря выросло большое деревянное здание Севской семинаpии.

При открытии семинарии духовенству Орловской епархии было объявлено, что «те из сыновей священно-церковно служителей, которые не станут обучаться в семинарии, будут навсегда лишены права священства», первоначально было определено 100 учеников из уезда, от 10 до 17 лет возрастом. Некоторые из отцов определяемых в семинарию учеников не имели фамилий, что случалось тогда нередко, поэтому дети их получали фамилию по месту жительства. Отсюда ведут свое происхождение такие фамилии, как Игрицкий, Ямской, Саранчин, Марицкий, Луганский, Юшковский, Бобров, Радовский, Орлов и др..

В первый год из набранных учеников в семинарии составлены были классы - информатория, где ученики обучались чтению и письму на русском и латинском языках, священной истории и катехизису, и низшая грамматика. В следующий год были образованы аналогия, синтаксия или слитаксима, пиитика и риторика и, наконец, уже началась философия и богословие. Учителями назначались студенты Славяно-греко-латинской академии, Крутицкой семинарии, а иногда и Московского Университета (Op. eп. 688-696).

Во главе семинарии стоял ректор, обыкновенно иеромонах пли архимандрит, дальше шел префект, несший инспекторские обязанности, были также «полициймейстеры» из учителей семинарии. В помощь себе префект избирал помощников из учеников семинарии, которые назывались «сеньорами». Учителя были большею частью светские, редко духовные. Xoзяйственной частью заведывал эконом, называвшийся «супер интендантом» (Епар. Вед. 1908 г.; № 5, 126).

Обучение велось при помощи так называемых «аудиторов», которые выбирались из среды способных учеников, и на обязанности которых лежало прослушивать товарищей перед приходом в класс преподавателей и отмечать в особом журнале называемом «нотатой», «scit, или ne scit»(«знает»-«не знает»). Конечно, на этой почве возникали различные злоупотребления, подкупы аудитора, заискивания перед ним и пр., что вносило деморализацию в среду учащихся. Приходил преподаватель и, согласно отметкам аудитора, начинал расправу с теми, против фамилий которых, стояло «ne scit». Получить эту отметку - означало подвергнуться телесному наказанию розгами. Розга, конечно, являлась главной помощницей [стр127] в деле воспитания и обучения (рабов). Лоза была альфой и омегой бурсацкой педагогии, порка была непогрешимым методом, против которого тогда не могло быть возражений. Пороли всячески, в классе на полу, "на воздусях", под колоколом и пр.. Перед началом урока ученик, называвшийся "секутором", должен был заготовить пук свежих лоз, нарезанных в семинарской роще (В Орле розги покупались на местном базаре "Ильинке"). Порка под колоколом была высшей "публичной" мерой наказания и состояла в том, что провинившегося клали "снем рубаху и порты" на семинарском дворе под столбом, на котором висел небольшой училищный колокол.

Один из служителей ударял в колокол, другой, исполняя палаческую роль, наносил удары лозой по лежащему под столбом. И так, по числу определенных ударов, под звон колокола, совершалось позорное наказание. (Находящийся в нынешнем Севск. Дух.Учил. небольшой старый колокол, вместе с деревянным балдахином, под которым он висел на столбе, был перенесен сюда из Духовного Училища, помещавшегося некоторое время на месте бывшей Бурсы. Передают, что колокол с балдахином перешел в Духов. Учил. от самой Бурсы, в которой этому колоколу суждено было играть такую позорную роль.)

Наказание в классе производилось большею частью "секутором", в которые избирался обыкновенно какой-нибудь лентяй и притом отличавшийся физической силой. Кроме секутора, был еще "дневальный", обязанный приносить из своих средств чернила, гусиное перо и мел. Кроме «нотаты», бывшей у «аудитора», существовал еще другой журнал, или вернее прибор, называвшийся "калькулусом", состоявший из деревянного футляра, в который влагался лист бумаги. «Калькулус» выдавался ученикам с утра, и они должны были следить друг за другом и записывать тех, кто говорил в часы занятий и на переменах не по-латыни, которая была обязательным разговорным языком, а по-русски. За исправность записи отвечал тот, у которого «калькулус» ночевал, поэтому каждый ученик старался сплавить его другому до наступления ночи. Содержались ученики семинарии очень бедно. На казенном содержании было не более 20-30 чел., остальные ютились кто где мог. Чтобы дать возможность учиться совершенно несостоятельным, начальство обыкновенно давало таким ученикам места священнические, дьяконские и дьячковские; причем ученик находил человека, который бы согласился за половину доходов совершать служение, а остальные деньги посылать в Севск. Таких случаев было сначала до 80, а потом - до 200. Жили вообще впроголодь, по словам Протоирея Соколова, оставившего свои воспоминания о Севской Бурсе, ходили в лаптях, пестрядинных халатах и только в богословском классе надевали галстуки и демикотоновые сюртуки. Окружающие болота были рассадником лихорадок, от которых жестоко страдали ученики. Редко кто ложился в семинарскую больницу. В большинстве случаев отлеживались дома, на квартирах. Лечебное дело было поставлено очень примитивно (Еп. Вед. 1908 г. № 5).

Медикаменты запасались самими учениками. Летом, под руководством фельдшера, они отправлялись в рощу и на луга по берегу Севы собирать шалфей, зверобой, трифоль, дрок и др. целебные травы. Летом устраивались «рекреации», т.е. в учебные дни (таких было 2-3) все освобождались от занятий. В одну из таких рекреаций, когда цвели липы, собирался липовый цвет. В майскую же рекреацию выводили учеников на заре к ясеням, с которых трусили во множестве зеленые майки тоже для лекарственных целей. Рекреации сопровождались, конечно, попойками, начинавшимися обыкновенно после ухода домой начальства.

Водка, благодаря её дешевизне (30 к. за ведро) вообще истреблялась в Бурсе в огромном количестве. Рассказывают, что по дороге из Севска в Спасский монастырь, около которого стояла семинария, на расстоянии всего полторы версты стояло четыре харчевни, торговавшие водкой.

Накануне же отъезда семинаристов на вакации сюда приходили из Малороссии хохлы и бойко торговали «горилкою». До ста троек тянулось из Спасского по большакам, направляясь в Дмитровск, Кромы, Болхов, Елец и др. города Орловской губернии. Стоял невообразимый шум и гам пьяных голосов. Пьянство, по-видимому, не преследовалось в Бурсе, но случаи увольнения семинаристов в первые годы её существования были не редкостью. Так, например, в 1779 г. ученик Андрей Розанов по докладу префекта «о должности своей крайне не радел», и потому, в силу Духовного Регламента, было постановлено «лишив его надежды к священству, отослать в военную службу, если лета способные иметь, дабы другие, смотря не него, не могли развращаться». Но Розанову оказалось всего 9 лет, и исполнение резолюции было отложено до совершенного его возраста. В 1780 г. были назначены к исключению 27 чел., в том числе двое в виду их "женатости" (одному было 17, а другому - 14 лет). В 1782 г. ученика Преображенского «за развратное поведение» было постановлено отослать в Наместническое Правление «для поступления с ним по законам и предварительно отсылки наказать лозами перед семинаристами». В это же время были сосланы в Наместнические Правление двое учеников «за сбег из семинарии».

Из успешных учеников, некоторых определяли учителями в тогдашние народные училища; другие же уходили в Медицинскую Коллегию, в Петербург, когда оттуда пришло приглашение (Ор. еп. 688-696).

Севской семинарии принадлежит видное место в духовном мире, как воспитательнице Филарета Киевского (Амфитеатрова), Иеремии Нижегородского, Иннокентия Херсонского, известного всей России своим красноречием и др. выдающихся людей богословского мира.

В архив Орлов. Духов. Семинарии сохранились оды и вирши питомцев Севской Бурсы. В одной из этих од, написанной по тогдашним правилам пиитики, говорится о возникновении самой семинарии и о её учредителе Амвросии в следующих строфах: [стр130]

Где мрачные леса синели,
В них ветры ярые ревели,
В них ужас путник ощущал;
Средь дебрей и утесов страшных
Он слышал вой зверей опасных -
Там агнца хищный волк терзал.

Леса дремучие раздались,
Утесы дикие сравнялись,
Явился сад прекрасный там….
Для общей пользы храм ты создал
Минервы мудрой и Палады;
Плоды всех счастий в нем растут,
Для вечной и другой отрады,
Они, красуясь, там цветут...

-

Представлю-ли не просвещенье,
Воображу-ль сей мрачный кров,
От ужаса, от сожаленья
Мятется дух, хладеет кровь.

-

Минервин храм ты посещаешь,
И уж нас на восток склоняешь,
Ведешь нас до того предмета,
По коем мы достигнем света.

Севская епархия окончила свое существование в 1788 г., когда архиерейская кафедра была перенесена в Орел; но, тем не менее, Спасский монастырь продолжал оставаться архиерейской резиденцией вплоть до 1820 г., когда архиереи окончательно переехали в Орел. В 1827 г. духовная семинария также была переведена в Орел (Ор. еп. 876). Потом здесь было выстроено каменное здание, в котором помещалось до 1890 г. открытое тогда же Севское духовное училище, пока не было перенесено в город. Тогда корпус был разрушен, но рвы и мусор еще и теперь видны на этом месте.

Живописная роща, окружавшая семинарию и Спасский монастырь, была вырублена архиереем Макарием около 1870 г., и самый монастырь со своими древними стенами был продан на сломку за 7.000 руб. Но, к счастью, игумения Троицкого монастыря Парфения выкупила в 1879 г. этот монастырь, без сомнения, руководясь религиозными мотивами. Но вместе с тем она спасла любопытный памятник церковного зодчества XVIII века. В ризнице сохраняются разные иконы, уцелевшие после указа 1767 г., старинная церковная утварь и вериги, найденные в одной из башен (другие вериги перешли в собственность музея Церковно-археологического общества в Орле). Близ алтаря главной церкви, на одной из могил, лежит медная плита. Здесь похоронен какой-то генерал Племянников, которого везли в 1773 г. с поля сражения через Севск, где он умер и был похоронен. Любопытна по [стр131] своему стилю, характерному для этого времени, надпись на могильной плите: «Здесь остановись на час мимо проходящий, знать когда хочешь, кто на семь месте есть лежащий: Петр есть имя, по отцу Григорьевич звался, Племянников по своей фамилии писался; потринадесятом служил солдатом, был году, жизнь и службу окончал, лет имеет от роду шестьдесят и два, служил сорок девять ровно, отечеству и пяти государям славно; свидетельствуют о семь Польша, Азов с Крымом, Молдавия, Днестр река, Очаков с Хотином, Швеция, Цесария, с пруссом война, Купно, в продолжении коем был он неотступно, за труды и подвиги был полным генералом, трех орденов кавалер, язвлен смертным жалом, Бог да упокоит его душу со святыми». Здесь же помечен год смерти и рождения.

Главный каменный храм монастыря, Спасо-Преображенский, построен в 1713 г., о чем говорить надпись на его фронтоне. На месте церкви Св. Ильи стоит маленький каменный памятник. В 1824 г. в обители случился большой пожар, сильно повредивший постройкам, но в следующем году монастырь был реставрирован и в таком виде существует доныне. Каменный корпус архиерейского дома и консистории сохраняется до сих пор; в них живут монахини этого монастыря. Сам монастырь числится подворьем Севского Троицкого.

15. Мобилизация земельной собственности
и аграрные мятежи в 18-19 веках

Мы уже знаем, что Комарицкая волость, представлявшая собою до присоединения её к Москве камерарное владение Литовских королей после присоединения считалась собственностью Дворцового Ведомства, а потом была подарена Федором Ивановичем Борису Годунову. Последний был, таким образом, для комаричан не только государем, но и их барином, и крестьянское население волости «тянуло тягло» государству не только в смысле подати, но и помещичьего оброка. В Комарицкой волости существовали также вотчины архиерейские, монастырские и поповские, оброк с которых на них крестьяне несли монахам и попам. Однако, в 1764 г. пришел конец большинству этих вотчин. Крестьяне церковных учреждений были переданы в ведение Коллегии Экономии, почему и стали называться экономическими. Вместо прежних оброков, правительство стало собирать с бывших церковных, крестьян по полтора рубля с души в год, сверх обычного оклада. В 1783 г. этот сбор был уравнен со сбором с казенных крестьян, т. e. поднят до 3 рублей с души. Большая часть земли в имениях, принадлежавших духовенству, была передана в постоянное владение экономических крестьян. В тех случаях, когда наделы крестьян не могли быть выше 3 десятин, правительство разрешало им переселяться в другие места (?). Освобождение монастырских крестьян, без сомнения, было крупной реформой Екатерины II (Князьков «Как сложилось и как пало крепостное право», 55-56). В Комарицкой волости, как мы уже видели, были секуляризованы таким путем вотчины упраздненных монастырей Борщевского, Столбовского и Радогощского, а также и часть земель других, неупраздненных монастырей, причем в Коллегию Экономии были отобраны и самые документы на их владение, т. е. царские грамоты и другие записи (Ор. еп. 512 -513).

Наконец, в Комарицкой волости начала XVIII в. появляется уже новый вид землевладения - это вотчины, подаренные Петром I князю Д. Кантемиру. Дарение земель, или точнее, сидящих на них «душ» с землями, при последующих царствованиях делается обычаем. При Петре было роздано по всей России 77.000 душ; одно вступление Екатерины уже ознаменовалось раздачей 18.000 душ, а за все свое царствование она раздала 400.000 душ. Павел I при своей коронации раздал 100 миллионов десятин земли и 100.000 сидящих на них душ (Князьков, 39).

Земли Комарицкой волости, как собственность Дворцового Ведомства, также разделяют общую участь и в течение XVIII века здесь насаждаются одна за другой крупные вотчины; оброк отливается частью в форму барщины, и на территории прежней, относительно самостоятельной Комарицкой волости, пышным цветом распускается крепостное право со всеми его последствиями. Одним из первых помещиков Севского уезда был выслужившийся из Преображенских солдат (в последствие генерал сенатор) Ушаков, понравившийся своей физической силой Петру I и Екатерине и получивший за это от них имение в Брасово, Радогоще и окрестных селах и деревнях. В последствие имение это перешло наследникам Ушакова Чернышевым, потом Голицыным и Апраксиным. Один из последних продал свою часть в 1881 г. наследнику Георгию Александровичу, которому оно принадлежало в размере до 39.000 десятин одной только удобной и более 5.000 неудобной земли (Сб. II 138-109).

Переход многих сел и деревень из Дворцового Ведомства в частное помещечье владение был причиною целого ряда аграрных мятежей и волнений крестьян в Комарицкой волости. Как известно, в 1741 г. крестьяне были устранены от принесения присяги на верноподданство, но при вступлении на престол Павла I, в 1796 г., крестьяне вновь начали приводиться к крестному целованию. Это и послужило внешним поводом восстания, создав легенду о том, что через присягу Государь освобождает их из-под власти помещиков и переводит на себя. «Не хотим быть крепостными помещика, хотим быть государственными» - это был лозунг начавшегося движения. Государственным же крестьянами в то время жилось несколько легче. В этой легенде смутным эхом воскресает память о прежних вольных днях, когда комаричанин сам себе был господином. Внутренней же, глубокой причиной начавшихся мятежей, несомненно, был гнет крепостного права, под бременем которого тогда стонала вся крестьянская Россия, смутно чуя «зорю новых дней». Поэтому-то брожение началось еще до вступления на престол Павла. В 1795 г. в деревне Шемякиной Гуте Севского yезда в имении Апракина вспыхнул бунт, но скоро был подавлен. В следующем году в селе Андросово Дмитровского уезда, [стр134] в имении Андреева, утром 27 ноября, тотчас же после приведения к присяге Павлу, крестьянин Дудуров стал развивать ту мысль, что они теперь не крепостные люди своего барина, а государевы. Тут же была составлена «бумага» Андрееву, чтобы он не беспокоил их теперь никакими работами, а к Дмитровскому городничему были отправлены "ходоки", угодившие, конечно, в тюрьму. Испугавшийся Андреев уехал, т. к. крестьяне, узнавши об участи ходоков, намеревались его сжечь. Наехавшие власти схватили до 100 человек крестьян, из которых 4 «зачинщика», по приговору Орловской Уголовной Палаты получили по 60 ударов кнутом на площади села Андросова и вечную каторгу.

Присяга на верность побудила и крестьян деревни Ивановой (ныне Ивановский хутор) собрать сходку обсудить тот слух, который дошел и до них. Были выбраны и посланы ходоки к самому Государю, просить о перечислении их от помещика к нему, Государю. На второй сходке, собравшейся уже в новом 1797 г. на Крещенье, решено было идти в Брасово к управляющему и заявить, что они не будут работать на винокуренном заводе до тех пор, пока не возвратятся их ходоки, и вообще отказаться от всякой барщины. Постановив на этом, толпа с кольями двинулась в Брасово; по дороге примкнули крестьяне села Аркино. Управляющий Мусорин бежал в Севск, а конторщик с 17. 000 руб. господских денег укрылся в Площанскую Пустынь. Предводителем толпы явился крестьянин Емельян Чернодыр, и помощником ему - Федор Савенков. После отъезда управляющего в Севск Чернодыр заступил его место, закрыл винокуренные заводы - Локотской, Силинский и Холмецкий, неповиновавшихся сажал под арест на цепи и даже пускал в ход кулаки. Пробовали было показаться в Брасово власти - исправник Монс, председатель верхнего земского Суда Казачковский и заседатель Шагаров - но они были арестованы крестьянами. Возмутившаяся толпа хотела было убить Козачковского, но Чернодыр уговорил не трогать его. Вскоре, однако, крестьяне отпустили властей, но предварительно принудили выдать им удостоверение, что «они, брасовцы, ведут себя хорошо, барское добро берегут, а только сами терпят насилие от Мусорина». Вскоре волнение передалось в другие села и деревни и охватило до 35 селений - Алешанку, Городище, Колошичи, Добрик, Телятниково, Кропотово, Литовню, Дьвичье, Гладеное, Крупец, Холмечи, Лубошево, Аркино, Снытнино, Разсошное, Погребы, Ивановское, Коростель, Коробкино, Снахино,Осотское, Печки, Щегловку, Клинское, Дубровку, Загрядскую, Тросную, Зиновкину, Салтановку, Вздружное, Пролысово, Сытенки и др., т. е. почти всю северную часть нынешнего Севского уезда и пограничных с ним Трубчевского и Дмитровского. Из этих селений крестьяне толпами шли в Брасово, с кольями, косами и цепами. Против бунтовщиков был отправлен Ахтырский полк с командиром Линденером. Последний выслал против брасовцев майора Бедрагу с двумя эскадронами гусар. Брасовцы встретили их набатом. Линценер и Бедрагу, не надеясь на свои силы, отступили. Орловский губернатор Квашин-Самарин решил также, что сил одного Ахтырского полка не хватит для усмирения, и потому стал ждать Ряжский полк с генералом князем Горчаковым. Однако за этот нерешительный образ действий Квашнин-Самарин немедленно был уволен, и на его место назначен бригадир Воейков. В Дмитровск прибыл также для руководства усмирением фельдмаршал Н. В. Рынин. Фельдмаршал выслал в Брасово заседателя Калугина с Высочайшим Манифестом о покорности, но брасовцы не верили Калугину, грозились его убить, считали полк Линденера подкупленным помещиком и предложили через Калугина фельдмаршалу самому пожаловать к ним «в гости», не думая, очевидно, чтобы он приехал на самом деле. Тогда Репнин решил наступление, и с вечера 13 февраля начались приготовления, как к настоящему сражению. Брасовцы в это время не дремали - всю ночь скакали гонцы по селам Апраксинского имения, призывая на помощь. [стр136]

Чернодыр рекомендовал встретить фельдмаршала мирно, с хлебом-солью, но Савенков настоял на сопротивлении. Жители вывозили свое имущество в Дубравы, а сами шли в Брасово, вооружаясь земледельческими орудиями. Однако приток их был прекращен, т. к. к полудню 14 февраля войска обложили Брасово и отрезали к нему всякое сообщение. С брасовской колокольни гудел беспрерывный набат. Крестьяне приготовлялись к осаде, наполнив всю церковь, колокольню, крыши и чердаки господского дома и расставив по селу часовых с рогатинами. Часть несогласных на сопротивление (200 чел.), во главе с Флором Астаховым, державшим в руках икону и клонившимся земно, встретила въезжавшего в село фельдмаршала. Последний обратился к толпе с увещеванием и предложил несогласным на сопротивление стать в стороне, а в столпившихся на господском дворе, велел направить пушки и единороги и зарядить их ядрами и картечью. Видя это, отколовшаяся часть с Астаховым бросилась к осажденным с криком: «Умрем все вместе!». Линденер с эскадроном гусар врезался в толпу, но, получив удар дубиною, упал с лошади вместе с двумя гусарами. Тогда фельдмаршал повел сам солдат, а артиллерии приказал стрелять картечью. Толпа крестьян обнажила головы, стала креститься и закричала в один голос: «Стреляй!». Началась пальба, во время которой было сделано 33 выстрела из пушек и 300 из мелкого оружия. От пушек запылили дома, крестьяне в панике начали метаться из стороны в сторону, падая мертвыми и ранеными, бросая колья и прося помилования. Штурм был прекращен, стали тушить пожар, подбирать жертвы, хватать «зачинщиков», и Чернодыр и Савенков были арестованы. Оказалось, что на барском доме были и пушки, но ими крестьяне почему-то не воспользовались. На другой день тела убитых были брошены в одну общую яму, над которой на столбе была сделана надпись: «Здесь лежат преступники против Бога, Государя и Помещика, справедливо наказанные огнем и мечем, по закону Божию и Государеву». По тогдашнему официальному подсчету было убито 34 чел., 86 ранено, и сгорело 13 домов. 16 февраля новый губернатор Воейков отправился с карательным отрядом в Ивановку и истребил до основания дом Чернодыра. С покорившихся крестьян была взята присяга с подписью на верность своему помещику. 3 апреля Орловская Палата уже вынесла свой приговор. Чернодыр и Савеннов были наказаны по 75 ударов кнутом в Брасово и по 25 в Орле; затем обоим вырвали ноздри, поставили на лице штемпельные знаки и дали вечную каторгу. 30 других крестьян наказали жестоко кнутом, плетьми и каторгой. Из них Ястребков и Зубов, а также и Савенков, не вынесли наказания и скоро умерли.

Брасовское возмущение апраксинских крепостных отразилось и на голицинских в Радогощи. Здесь управляющим был некто Свинцов, весьма жестокий человек. Он раздевал крепостных наголо и, привязав за руки и за ноги к железным кольцам, имевшимся на полу, приказывал сечь до безчувствия, поливая язвы водою и повторяя мучение иногда до трех раз. Неудивительно поэтому, что голицынские крестьяне первыми отозвались на призыв брасовцев. В селе Кокоревке (ныне Трубчевского уезда) также появился слух, что «Апраксинцы хотят быть государевыми». Здесь явился также свой предводитель в лице рабочего винокуренного завода Ивана Куркина. Он остановил свой завод и с кочегарами направился в самое село. Туда к нему пришли рабочие кожевенного завода, прудники, плотники, пильщики и столяры; они разбили контору, пожгли дела, разломали сундуки и взяли деньги. Эта же толпа побывала вскоре и в Радогоще, убила ненавистного крестьянам Свинцова и бросила его в прорубь на реке Неруссе. Куркин вел сношения с Чернодыром; они вместе гуляли на свадьбах и говорили: «Погуляем, пока не пришел наш конец». Орловский губернатор Самарин, еще не смещенный это время, прибывши в Радогощь, пробовал было увещевать возмутившихся крестьян, но безрезультатно. Действовать же оружием не решился и отступил с полком Линденера; вместе с ним ушли из Радогоща мещане, не принимавшие участия в мятеже. В Радогоще было в это время до 2000 возмутившихся крестьян, вооруженных земледельческими орудиями. Сюда стекались и апраксинцы; а когда барский конюх остановил одну из таких толп, человек 300, Куркин, узнавши про это, велел высечь конюха в конторе. Губернатор, по отступлении из Радогощи в Дмитровск вступил с Куркиным в переписку, причем последний требовал освобождения арестованных. В Радогощи были выбраны ходоки к царю; причем любопытно отметить такую «мужицкую хитрость»: в числе депутации был избран один хромой, с тою целью, что ему удобнее будет пройти к Государю под предлогом милостыни. До такой степени была у них крепка вера в то, что помещики иначе не допустят их ходоков до царя. Новый губернатор Воейков отправил и в Радогощь манифест о покорности; там внимательно его прочитали, причем согласились с мнением одного старика Тимофея Головача, что он фальшивый, тем более что певчий Игнатьев подтвердил это тем, что манифест «печатался в Орле». Куркин, неоднократно переписывавшийся с прежним губернатором, послал письмо и Воейкову, но послы были арестованы. Куркин счел это вызовом и разослал гонцов в окрестности, звать на помощь. Однако Воейков уже обложил Радогощь, отрезав от него, таким образом, подходивших крестьян и потребовал выдаче Куркина и Щербакова. Но когда этого не было сделано, Воейков выступил с полком в село, и здесь повторилась почти в деталях та же картина усмирения оружием, как и в Брасово; потерпев поражение, крестьяне просили пощады, выслав хлеб-соль. Стрельба была прекращена, и Куркин взят в каменной башне под церковным алтарем. Это происходило 10 февраля. Убитых похоронили в общей яме на том месте, где ныне стоит волостное правление. Куркин, Щербак, Бухорин и Костин получили по 75 ударов в Радогоще и по 25 в Орле и с разорванными ноздрями были отправлены в каторгу; по приговору Орловской Палаты от 20 апреля 80 остальных наказали «нещадно кнутом и розгами и частью сослали в каторгу». Для Куркина, Бухорина, Желдыбина, Игнатьева и Драгунова наказание кнутом стало смертной казнью - первому после вторичного наказания в Орле, а остальным еще в Радогощи. Здесь местом казни была площадь против церкви.

За усмирение Рынин получил Высочайший Рескрипт, а Горчаков - орден св. Анны 2 степени (Епар. Вед. 1871, 18; 1884, № 9; Сб. II, 109-116). Ряжскому мушкетерскому полку 14 мая 1798 г. был дарован гренадерский «бой», т. е. особый барабанный бой, обыкновенно даваемый за боевые отличия («Былое» 1907 г., VI, 286), а Ахтырский полк Линденера получил строгий выговор.

Любопытно отметить прикосновенность духовенства к этим событиям. Например, Быховский священник отец Григорий Иванов обвинялся потом в том, что во время волнения распустил будто бы слух, что «Бог и Государь Павел I жалуют крестьян свободою от платежа и податей на три года (Епар. Вед. 1879 г. 1659 -1660), но потом оказалось, что вся вина его состояла в том, что он не читал крестьянам царского указа и не донес своевременно о возмущении в Духовное Правление. Пока Палата передавала его дело в руки духовных властей, он умер в тюрьме. Вина Алешанскаго священника состояла в том, что он после присяги на слова старосты: «Теперь мы, быть может, будем государевыми», сказал: «Как Бог даст, так и будете государевы». Другой раз, будучи в с. Погребах, он упрекал местного старосту, что он «за помещика, а не за государя» и подрал его при этом будто бы за волосы, говоря: «Почему не идешь в Брасово?» Когда этот священник был арестован, Чернодыр думал его освободить, Петриловский священники отец Савва Красин по поводу челобитной крестьян говорил: «Простите, если дойдет челобитная до Его Величества, то почесть будет, а неть - не судите!» Он был арестован, но бежал из-под караула в Радогощь к Куркину. Об Алешанском и Петриловском священниках состоялось такое постановлениe: [стр140] «По снятии с них архиерейского рукоположения, сослать их без телесного наказания в работу. Вечно». Что касается Радогощских священников, то они во время движения, были подавлены страхом перед крестьянами и не прочли им Высочайшего Манифеста. За то Брасовский причт, по мнению Г. М. Пясецкого, остался "на высоте своего пастырского служения", т. е. читал крестьянам все манифесты и указы и "вразумлял" их. Приезжал также в Брасово Площанский игумен Серамон для увещаний, но все эти увещания не привели к цели, а Чернодыр, узнавши о приезде Серамона, не велел крестьянам идти к нему в церковь, слушать его, полагая, что здесь кроется ловушка. И действительно никто не пошел. Священник Матевеев не мог остановить крестьян, пришедших в церковь, чтобы взять сундук, хранящийся в алтаре, с документами на владение Апраксиными имением. Висевшие в алтаре портреты Апраксиных были уничтожены тут же, а документы, после их прочтения толпе, были преданы огню, кроме планов и межевых книг, которые оставлены были в целости. Орловский и Севский епископ Аполлос, рассмотревши дела священников, наградил тех из них, которые противодействовали мятежу, саном протоирея, набедренниками, переводом в лучшие места и просто «одобрением» (Сб. II, 199).

Брасовское и Радогощское восстания, по-видимому, произвели в Петербурге настолько сильное впечатление, что оказали даже давление на законодательство о крестьянах того времени. В том же 1797 г., 5 апреля, т. е. всего через полтора месяца после усмирения, было обнародовано Высочайшее распоряжение, запрещавшее принуждать к работе крепостных по воскресным дням и рекомендовавшее помещику довольствоваться 3-х дневной барщиной. Это не имело, конечно, серьезных последствий, но было важно как первый шаг со стороны правительства против крепостного права (Князьков,81).

Всколыхнувшееся крестьянство, однако, не скоро затихло. Уже в начале XIX века мы видим еще отголоски этих бунтов. Среди дел Орловской Уголовной Палаты под 1807 г. значится дело о крестьянах села Витича, севского округа, обвинявшихся в неповиновении своему господину. Сначала от крестьян хотели отобрать подписку «о безмолвном повиновении», но когда этого не удалось сделать, началось судебное разбирательство, во время которого 100 человек села Витича почти все разбежались, а оставшиеся 14 человек наказаны были плетьми, по 25 ударов каждый (Тр. 1890 г., III, 61 - 62). Рассказывают также, что крестьяне села Прудков убили своего помещика-генерала и тело закопали в логу Ащавк. Преступление долго оставалось скрытым и выяснилось уже в последующее время. Крестьяне же помещиков Колокольцева и Меендорфа, как об этом рассказывается в Церковной летописи cела Пьянова, вследствие истязаний бежали от своих господ и жили на правом берегу реки Усожи, в непроходимых болотах, окруженных лесами. Здесь до сих пор сохранились два вала, на которых они мостились со своими жилищами, от чего образовавшаяся здесь деревня и доныне носит название Мостечки.

Крепостное право рухнуло 19 февраля 1861 г.. В Орловской губернии Высочайший Манифест о «воле» был объявлен 9 марта того же года. Со времени 60 годов распределилось и размежевалось помещичье и крестьянское землевладения. По официальным данным 1905 г. оно представляется в cледующем виде: в Севском уезде личная собственность простирается до 127.289 десятин, собственность крестьянских обществ до 4.558 десятин, собственность крестьянских товариществ до 1.484 десятин -вся вообще личная и общественная собственность составляет 38,6 % всей площади земель Севского уезда. Надельная же земля, в количестве 181.901 десятин - 52.7% той же площади. Остальные земли - казенные 18.683 десятин, удельные - 1.407 десятин, церковные - 3.065 десятин, монастырские - 2.675 десятин и городские - 4.249 десятин - представляют 8,7 % той же площади.

В Дмитровском уезде личная собственность простирается до 70.825 десятин, собственность крестьянских обществ - 6.311 десятин, товариществ - до 6,302 десятин - вся вообще личная и общественная собственность составляет 43, 2 % всей площади земель Дмитровского уезда. [стр142] Надельная же земля, в количестве 558 десятин - 55, 1% той же площади. Остальные земли – казенные 270 десятин, церковные 2.314 десятин, городские 723 десятин - представляют только 1.7 % той же площади.

Размер владений личной собственности дает такую картину. В Севском уезде: 1) мелкими участками и более крупными до 100 десятин владеют 170 чел. в количестве 3.043 десятин; 2) участками от 100 до 1000 десятин владеют 58 чел. в количестве 20.000 десятин; 3) латифундиями от 1.000 до 10.000 десятин владеют только 10 чел., причем земли у них 104.166 десятин. В Дмитровском уезде по первой категории считается 612 владельцев с 8.527 десятинами по второй - 84 владельца с 23.813 десятинами и по третей - 12 владельцев с 38.485 десятинами (Статистика землевлад. 1905 г. XXIV, Орлов. губ. изд. Центр. статист. комитета М. В. Д.).

16. Севск, Лугань и Дмитровск с их уездами в 18 и 19 столетьях (стр 142)

После заключения в 1686 г. окончательного мира с Польшей и покорения Азова в 1696 г., когда прекратились набеги татар на бывшую Северную Украйну, Севск со своей Комарицкой волостью потеряли прежнее стратегическое значение, рубеж отодвинулся дальше к югу, и здесь было учреждено мирное гражданское управление.

В 1708 г., когда впервые территория России была разделена на губернии, Севск был отнесен к Киевской губернии, а в 1719 г. при разделении губерний на провинции, Севск стал провинциальным городом Киевской губернии, и здесь была учреждена Провинциальная Канцелярия с провинциальным воеводой. В 1727 г. Севск был отчислен от Киевской губернии и перенесен к Белгородской, которая разделялась на три провинции - Белгородскую, Орловскую и Севскую. Последняя была самой многолюдной из остальных провинций, в ней считалось 9 городов - Севск, Трубчевск, Брянск, Карачев, Кромы, Рыльск, Путивль, Недригайлов и Каменный, в которых с уездами было до 300,000 душ, тогда как во всей губернии их было несколько больше 700.000 (Сб. II, 80).

В полночь 14 июня 1774 г. от неизвестной причины сгорела Севская Провинциальная Канцелярия, причем во время пожара из неё оказались похищенными 42.500 руб.. Казна хранилась в Канцелярии «за караулом у сержанта Игнатьева», и всех денег было 104. 000 руб. В Белгородской Губернской Канцелярии началось следствие. В следующем году она доносила сенату, что «приличившиеся в помянутом похищении, показали разность, и потому, для изыскания истины, Канцелярия определила приступить к пристрастным распросам и представила губернатору с тем, что ежели они с распросов истины показывать не будут, в таком случаи, по силе указа 1763 г., должны очистить себя пыткою». Сенат разрешил пытки, советуя только «сколько можно, только чтобы невинные напрасному истязанию подвергнуты не были». Вслед за этим застенок севской тюрьмы, вероятно, огласился стонами истязуемых; по крайней мере, дальше в деле говорится уже о добытых следственной властью результатах. В поджоге канцелярии и главном хищении сознался некто - цирюльник штатной команды Коновалов, умерший потом, быть может, от пыток в тюрьме. Из соучастников - воеводский товарищ Лосев также умер, а Севские мещане Шкотов и Полунин были сосланы в Херсон «без наказания», жена Шкотова - в Сибирь. На имение Лосева был наложен секвестр, а с воеводы Пустошкина взыскана часть суммы «за то, для чего накоплено было в канцелярии денег не малое число и не отосланы он в свое время, куда надлежало, да и караул был слаб оплошен». Сержант Игнатьев, бывший в то время на карауле при Канцелярии, только лишен сержантского звания и отправлен в Белгородский батальон. (Тр. 1904 и 5 г., 152-154).

Вскоре после пожара провинциальной канцелярии наступил конец и севской провинции. В 1778 г. Севск был сделан уездным городом вновь образованной Орловской губ (Сб. II, 98). Тогда же и сам внешний вид его, расположение улиц и построек было изменено: город должен был перестроиться согласно идеальному плану, на котором был разбит на правильные кварталы. В таком виде он существует и до сих пор. Прежний же, старинный план, на котором еще виден вал, окружавший "острог", видны улицы и дома, расположенные неправильными группами, виден не высохший еще в то время пруд на реке Марице, - был сделан в 1779 г. прапорщиком Чемесовым, производившим здесь, около этого времени, землемерные работы. План этот хранится до сих пор в Городской Управе.
Оба плана, современный и старинный, можно видеть на изданной Севским Земством карте Севского уезда. Существование старинного плана было открыто мною снятый с него кальк, дополненный, согласно сделанным мною изысканиям, я передаю в Орлов. Арх. Комиссию, через А. Н. Шульгина. При помощи этого плана и моих фотографий последний сделал модель севской крепости (хранится в музее) и сам план поместил в Сб. 1, но, к сожалению, с допущенными ошибками.

С учреждениям Орловской губернии село Лугань было сделано городом, при чем часть прежней Комарицкой волости была отчислена к нему под уезд. В Орле и уездных городах были открыты присутственные места и последовало «учреждение касательно отправления казенных, писем в уездные города Орловского наместничества и из них в Орел», при чем это почтовое дело до такой степени было организовано бестолково, что, например, письма, адресованные из Орла в Лугань или Севск, отправлялись сначала в Болхов, потом в Карачев и уже отсюда в Лугань и Севск. Благодаря этому письма шли по пяти недель, при чем почта ходила раз в неделю (С6. 98-99).

Город Дмитровск образовался из местечка Дмитровского, находившегося в вотчине Комарицкой волости Д. Кантемира при следующих обстоятельствах. Младший сын Кантемира в 1776 г. написал Екатерине II прошение, в котором говорил, что двоюродный его племянник, полковник Дмитрий «приходя к воротам дома моего, нагло домогается от меня, яко мнимого наследника своего, денег, уграживая при том силою в мой дом ворваться, как я усматриваю, для лишения жизни моей... также, едва не заколол родную свою тетку и, что всего ужаснее, родного своего отца и избил... Ceй, двоюродного моего брата сын, причинивший продолжающий мне делать разные озлобления, не токмо сего, после смерти моей, короне принадлежащего, но собственного, покупного мною имения достойным быть не может, почему я его, князя Дмитрия, сим однажды –навсегда и отрешаю». Далее Кантемир просит: «Помянутое мое недвижимое имение по смерти моей присоединить паки к короне, яко от нея полученное. А дабы я остатки дней моих прожить мог в покое, принять меня в особливое свое матернее защищение и покровительство и для спокойствия моего и жителей удалить его, князя Дмитрия, куда заблагоразсудите».

После подачи этого прошения полковник Дмитрий был арестован, а после смерти его дяди имение перешло "паки к короне". Екатерине до такой степени понравился этот поступок князя, что она на радостях решила местечко Дмитровское сделать городом. Впрочем, в указе 1782 г. свое желание она мотивировала тем, что "село Дмитровское имеет выгодное положение потому повелеваем учередить оное городом". Одновременно с этим был упразднен город Лугань (Сб. II, 104), причем присутственные места повелено было перевезти из Лугани в Дмитровск. Однако, в последующее царствование Павла I, отличавшееся, как известно, разными странностями, село Лугань опять было сделано городом, а Дмитровск - селом. Только в 1802 г., уже при Александре I, Дмитровску опять было повелено стать городом, на этот раз уже окончательно, а Лугань обратилось снова в село. С появлением Дмитровска почти половина Комарицкой волости была отписана к нему под уезд (Ор. Еп. 747-8).

Утратив свое административное значение, Севск долго еще играл видную роль в Орловской губернии, как торговый пункт. [стр146] До проведения железных дорог, в 70-е и 80-е годы XIX стол., к Севску в большом количестве шел разный хлеб — с юга из Курск. губ. по Рыльскому тракту, а с востока через п. Дмитровск по Льговскому тракту, из Черниговской же губ. по большому Киевскому тракту. Сосредоточиваясь в Севске, товары шли на Трубчевск. В хлебной торговле г. Севска первое место занимала рожь, потом крупа и овес. В общем, всего хлеба выпускалось из Севска до 570.000 пуд., на сумму до 300,000 руб. Кроме того, Севск вел торговлю коноплей, конопляным маслом и пенькой. Чистой пеньки выпускалось из Севска до 120.000 пуд. в год, конопляного масла - не менее 5250 бочек (130.000 пуд.). Вся торговля Севска простиралась до 1.140.000 р. в год (сб. II, 119—121).

С проведением железных дорог Севск потерял свое значение в коммерческом мире, и торговля его свелась на нет. Теперь подвоз продуктов идет главным образом на железнодорожные станции. Оставшись в стороне от прошедших через его уезд трех линий железных дорог, Севск обречен на вымирание. В 30 верст. на запад находится станция Зерново М.-К.-В. (Москва-Киевской Ветки) жел. дороги (линии Навля - Конотоп), в 45 вер. на ю.-з. — станция Михайловский Хутор Чернигов. губ. (узкоколейная линия на Ворожбу) и в 40 в. к с.-в. проходить другая линия М.-К.-В. жел. дороги (Навля - Дмитриев Курск. губ.) и ближайшая станция, устроенная между Радогощем и Литижем, получила название Комаричи, в память прежней, знаменитой своими историческими прошлыми и богатыми событиями, Комарицской волости.

Что касается промышленности г. Севска и уезда, то она начала развиваться здесь еще во второй половине XVIII века. Мы уже видели, что во время аграрных мятежей при Павле I, в тогдашнем Севском уезде существовали винокуренные заводы — Брасовский, Локотской, Силинский, Холмецский и Кокоревский. В самом Севске в то время появлялась красильная фабрика, каких тогда в России еще не было. Севский купец Лукьян Зайцев открыл способ делать краски — венецианскую ярь и медянку, которые до того времени не делались в России. В 1749 г. он обратился в Севскую Провинциальную Канцелярию с просьбой разрешить ему открыть фабрику. Краска, по испытании в Мануфактур-Коллегии оказалась «точнехонько, как заморская», и Зайцеву было разрешено открыть фабрику с освобождением от платежа пошлин на 6 лет; дозволено было купить деревню до 30 двор., или 120 душ с тем, чтобы в этой деревне других фабрик, кроме красильной, не заводить и деревни без ведома Коллегии не продавать. «А ежели он, Зайцев, показанные краски на фабрике своей будет давать худые, то она, его фабрика, с купленными деревнями отняты будут» (Стр. 1890 г. III, 1—9).

Дальнейшее положение фабрично-заводской промышленности в городах Севск и Дмитровск и их уездах находилось в следующем положении. В 1862 г. в Севском уезде числилось пять винокуренных заводов и два сахаровяленных. Из последних один, на р. Поздняшевке, вскоре был закрыт и остался один, в с. Лугань, основанный в 1857 г..

В самом Севске было 8 кожевенных заводов, 3 маслобойных, 5 мыловаренных, 1 табачная фабрика (впоследствии закрытая) и 6 кирпичных заводов. На всех заводах в городе и уезде, по показаниям хозяев, выделялось товара на сумму около 1.000.000 р.; но сумма эта, конечно, была далека от действительности, т. к. из опасения новых налогов хозяева уменьшали цифру действительного производства. Например, было дознано, что на кожевенном заводе при 80 рабочих вырабатывалось товару не на 26,5 тысяч руб., как значилось, а, по крайней мере, на 76 тыс. руб. (сб. II, 121).

В 1896 г. всех заводов, фабрик и др. мелких предприятий в г. Севск и его уезде числилось 806 с производством на сумму более 2 миллионов руб. при 2.127 рабочих, а в 1902 г. число предприятий возросло до 826, но производство было лишь немногим более 1.800.000 руб. при 2.278 рабочих. В Дмитровском же уезде существует пять винокуренных заводов и разных других фабрично-заводских предприятий, в городе и уезде в 1896 -98 г.г. насчитывалось более 500 с производством на сумму всего около 300.000 руб. при 1500 рабочих (Памят, книжка Орл. губ. за разные годы).

В 1907 г. в Севском уезде числилось 2 завода сахароваренных и 7 винокуренных. По сведениям, представленным конторами заводов в Уездную Земскую Управу, было произведено в этом же году на сахароваренных заводах: Лопандинском белого сахара - 129,593 пуд., Луганском - 97,175 пуд.: на винокуренных заводах Натальинском Радогощском - 72.676 ведер спирта в 40°, на Добруньском - 35.042 вед., Хинельском - 77.663 вед., Брасовском - 138.601, Локотском - 146.491 вед., Поздняшевском - 13.371 вед.. Итого по уезду за год произведено сахару 226.768 пуд. и на 6 заводах выкурено спирта в 40° - 483.844 ведер.

Население г. Севска и уезда обоих полов в 1903 г. равнялось -167.369 чел., а г. Дмитровска и уезда - 117.655. В одном городе Севске считалось 6.944 чел., а в Дмитровске - 6.561. (Пам. кн. Орл. губ. 1905 г.). Более 95% населения составляют крестьяне, около 4 % - мещане, и все остальные сословия - дворяне, духовенство, монашество, купечество и пр. около 1%.

Народное образование в г. Севск представляет из себя такую картину. Кроме Духовного Училища, имеется Женская гимназия, Городское и Приходское училища, Народная библиотека, читальня и аудитория для народных чтений. В 1905-6 учеб. году по Севскому уезду числилось 47 земских школ, 2 министерских училища, 2 частных и 23 церковно-приходских школ, всего - 74; учащихся в них - 4771 мальчиков и 867 девочек, всех учащихся - 5638, что составляет - 40% к числу всех детей школьного возраста в уезде (по всей губернии - 42.6%), наибольший Кромский уезд - 57%, наименьший Трубчевский yезд - 30%). Школы грамоты, как не организованные в школьную сеть, не приняты. По Севскому уезду за тот же учеб. год их считалось 34. ­

В г. Дмитровске открывается Женская прогимназия, существует Городское и женское приходское училище. По Дмитровскому уезду в 1905-6 учеб. году считалось 55 земских школ, 1 министерская и 10 церковно-приходских, всего - 66. Число учащихся в них детей - 8445 мальчиков и 484 девочки, всех - 3929, что составляет 41,7% к числу всех детей школьного возраста в уезде.

КОНЕЦ

СПИСОК
материалов к истории городов Севска, Дмитровска
и Комарицкой волости

1. Печатные произведения

А) Общего характера:

Ключевский. Курс Русской Истории ч. 1, 2 изд. 1906 г. (Ключ.). - П. Милюков. Очерки по истории Русской Культуры ч. I и II 5 изд. 1904 г. (Мил.) - Н. А. Рожков. Город и деревня в Русской Истории. изд. 2 1904 г. (Рож.) – С. Князьков. Как сложилось и как пало крепостное право в России. Изд. 3, 1906 г. (Князьков) –Гуревич и Павлович. Историческая хрестоматия по русской истории, т. I, 1904 г. (Хрест).

Б) Непосредственно касающиеся данной темы:

Г. М. Пясецкий (историк Орлов. края): 1) «Исторические очерки г. Севска и его уезда» в II томах Сборника Орловского церковного историко-археологического общества 1906г. (Сб II.); 2) «История Севской епархии» в «Орлов. Епарх. ведом.» 1871г. №22 (Сев. еп.); 3) «Сведения о древнем городе Радогоще» 1871г. №18 (Епар. вед.) 4) «История Орловской епархии» Орел, 1899 г. (Ор. еп.); 5) «О Святом Кукше, как просветителе Орловского края», Орел 1894 г. (О св. Кукше); 6) Сказание о явлении чудотворной иконы Св. Николая в г. Мценске.

А. Г. Пупарев (историк Орлов. края): 1) «Материалы для истории и статистики Орлов губ.». Севский и Дмитровский уезды. Орел. 1877 г. Библиографич. редкость хранится в библиотеке Музея Орлов. Архивн. Комиссии; 2) Статьи под тем же заглавием, помещенные в «Орлов. Губ. Вед.» за № 1839г. №№ 14,15, и 22 и 1840г. №12. Библиографич. редкость – еще в Импер. Публич. библиотеке в Петербурге, откуда мною и добыты (Пупар.).

Г. Холмогоров, Севской Десятины жилые данные церкви 1628-1746 гг. Москва 1904 г. (Хол.).

А. Н. Шульгин (председ. Орлов, Архив, Комиссии): 1) «Минувшее Орловского края» Орел, 1903 г. и в другой редакции в «Трудах» Комиссии 1901 и 2 гг.; 2) «Колонизация Орловского края" в I т. Сбор. Орл. церк. историко-археол. Общества (Минув.; Cб, 1).

H. Переверзев «Из прошлого Орловского края», статья в «Орловском Календаре» за 1903 год.

A. Е. Попов. Рукописные записки по церковной истории (некоторые выписки присланы автором мне по просьбе).

E. М. Богородицкая Площанская общежитняя пустынь, Орел, 1897 г.

H. Надеждин. «Исторические города на Руси, Севск, Живописная Россия" 1903 г. № 115.

Д. Святский. Спасский (Свенский) монастырь. «Живоп. Россия» 1903 г. № 115.

Илья Соколов. Сказание о явлении чудотв. иконы св. Николая в граде Мценске, С.П.Б. 1858 г.

П. И. Якобий. Вятичи в Орлов. губ. Географо-этнографический этюд (без выходного листа) (Якоб).

Историческое описание церквей Орловской епархии, Т. I. Орел 1905 г. г. Дмитровск и его уезд 110. Очерки Севского Троицкого монастыря, Орел. - Описание Севской иконы Молчанской Божией Матери (листок). - Путешествие Антиохийского патриарха Макария в. Москву в XVII в., изд. «Русск. Палом.» СПБ. 1898г. - Геологич. Очерк Орлов. губ. Н. Кудрявцева. - Очерк растительн. Севск. у. Д. Святского. - Памятные книжки Орлов. губ. за 1860 г. (статья: Севск), 1898, 99, 1903 и 1905 гг. - Сборник Орлов, церк. историко-археол. ком. т. I (Путеш. Антиох. патр. реферат Афонского и др.), т. II. (статьи Ф. Попова). - Труды ученой Орлов. Архив. Комиссии, 1889 г. IV и VI, 1890, III: 1891, II и III; 1895, III: 1901-2 и 1904-5 гг. – «Русская старина» 1878 г. IХ. (Записки бар. Кохен) и 1890 г. IV - («Кочубей и Племянников») - «Орлов. Епарх. Ведом. 1869 г., 1871 г., 1884 г., 1904 г. № 11 и 48; 1906 №33 и 34 и 1907 г. № 37 - (рефераты проф. Евсеева); 1908 г. №5;- Статистика землевладения, 1905 г. XXIV Орлов. губ. Изд. Мин. Вн. Дел.

2. Рукописные и др. памятники

Земельные грамоты от царей Михаила Федоровича и Иоанна и Петра Алексеевичей Севским попам Успенской, Пятницкой. Знаменской, Воздвиженской, Михайловской и Никольской церквей, в копиях, в архиве Севского Собора. - Такая же грамота Михаила Федоровича 1630-40 гг. Знаменской церкви, что на Малом городке. - Такая же грамота Петра I Севским рейтарам, хранится в копии в оценочном столе Севск. Земск. Управы. - Храмозданная грамота попу Воскресенской цер. Гавриле хранится в подлиннике в Воскресенской цер. -Рукописное сказание о Спасском монастыре под заглавием: «Выписка из древности» - хранится у монахини этого монастыря Серафимы.- Церковная летопись села Пьянова Cев. у.- План г. Севска и окрестностей 1779 г. прапорщика Чемесова, хранится в подлиннике в Городской управе. - Дощечка с надписью о построении Пятницкой церкви в 1774 г., найденная при проведении шоссе на месте этой церкви, хранится в Городской Управе. - Доска с надписью, под заглавием: «Достопамятность» с описанием проезда через Севск в 1825 г. императора Александра I, хранится в Севском соборе. – Надпись на фронтоне главного храма Спасского монастыря о построении к каменной церкви в 1713 г. – Надпись на обратной стороне Столбовской иконы и на отдельной доске, о явлении её в 1134 г. в Нерусских лесах. – Надпись на могильной плите о погребении генерала Племянникова в 1773 г., против алтаря в Спасском монастыре. - Фотография с Севского Государева Знамени 1692 г., переданного в Москов. Историч. Музей, с надписью о времени сооружения знамени (фотография прислана мне Музеем и передана мною в Орловскую Архивную Комиссию). – Два серебряных ковша 1698 года – подарки Петра I, хранятся в ризнице Троицкого Севского монастыря. – Указы от 5 июля 1830 года от Севского Дух. Приказа по поводу появления саранчи и от 30 мая по поводу засухи. – Указ 1783 года об учреждении народного училища, из архива местного Уездного Суда и др.

Примечание: Все копии рукописей и описания перечисленных памятников, а также сделанных мною фотографические снимки достопримечательностей Комарицкой волости и города Севска переданы мною при докладе в Орловск. Архивную Комиссию для напечатания в ее Трудах.

Д. Святский

Опечатки
Страница 153.jpg

Главные склад этой книги у автора (город Севск, Казанский пререулок). Продается также в Севске, в Сельско-хозяйственном Бюро и при библиотеке Севской Земской Управы, в книжном магазине Кожевникова на Красной площади и на станции Комаричи в отделении Сельско-хозяйственного Бюро. А можно и скачать по этой ссылке. (198 Mb)

В книжном магазине Кашкина в городе Орел имеется в продаже другая книга того же автора: “Очерк растительности Севского уезда Орловской губернии”. Издание Общества для исследования природы Орловской губернии. Цена 30 копеек.

Даниил Осипович (Иосифович) Святский родился 14 сентября 1881 в Севске Орловской губернии (ныне Брянская область).

Был активным участником Русского общества любителей мироведения и Центрального бюро краеведения.

В декабрьские дни 1905 года побывал в царской тюрьме за то, что призывал рабочих-железнодорожников и крестьян Орловской губернии помочь московскому восстанию.

27 марта 1930 года был арестован по делу Русского общества любителей мироведения. Год содержался в тюрьме в ожидании суда. После чего отправлен на строительство Беломорско-Балтийского канала «каналоармейцем». Судьбу Святского можно проследить весьма детально, благодаря его регулярной переписке с Н. А. Морозовым и В. И. Вернадским. После освобождения в середине 1932 года ему удалось «зацепиться» в Ленинграде, где он проработал 2,5 года.

После убийства С. М. Кирова, когда начинается «чистка» Ленинграда, ему с супругой предлагают срочно выехать в Алма-Ату. Святский устраивается метеорологом. Он и его жена не поражены в правах, его то и дело приглашают консультантом в различные комиссии (например, по защите Алма-Аты от селей). Но в 1937 году он был уволен с работы и выселен из квартиры.

Неожиданно 1 августа 1938 года его приглашает народный комиссар земледелия А. Д. Бектасов и предлагает работать агрометеорологом в Актюбинске. Вместе с супругой переехал в Актюбинск. Ещё до переезда он посылает В. М. Вернадскому свой труд, написанный по его совету. В. М. Вернадский одобряет работу и передает её на дополнительное рецензирование астроному — академику В. Г. Фесенкову. С радостью принял это известие, но отзыв В. Г. Фесенкова его уже не застаёт — 29 января 1940 года, за две недели до окончания высылки, скоропостижно скончался в Актюбинске. Ему не было ещё 60 лет. Его вдова, М. Ф. Святская, сообщает об этом печальном событии в Географическое общество СССР. Самый большой его труд — «Очерки истории астрономии в Древней Руси» — был опубликован лишь через 20 лет после смерти автора.

В мае 1940 года супруга была приглашена в Ленинград, где передала обществу громадный научный архив супруга. В. М. Вернадский и В. Г. Фесенков хлопочут об издании основного труда Святского по истории астрономии в России.

Начало войны, а затем смерть В. И. Вернадского надолго задерживают публикацию. Лишь в 1961—1966 годах, благодаря энергии астронома П. Г. Куликовского, эту работу удалось опубликовать в трёх выпусках «Историко-астрономических исследований».

Основные труды

Очерк растительности Севского уезда Орловской губернии. - СПб, 1905. - 38, VI с.

Исторический очерк городов Севска, Дмитровска и Комарицкой волости. Орел 1908

Крестьянские костюмы в области соприкосновения Орловской, Курской и Черниговской губерний (Севский уезд Орловской губернии). СПб., 1910

Под сводом хрустального неба. СПб, 1913.

Астрономические явления в русских летописях с научно-критической точки зрения. М., 1915. Переиздано в книге Святский Д. О. Астрономия Древней Руси. — М.: Русская панорама, 2007.

Очерки истории астрономии в Древней Руси. Историко-астрономические исследования. — М.: Наука, Вып. VII, 1961, c. 171; Вып. VIII, 1962, c. 9; Вып. IX, 1966, c. 9. Переиздано в книге Святский Д. О. Астрономия Древней Руси. — М.: Русская панорама, 2007.

Святский Д. О., Кладо Т. Н. Занимательная метеорология. — Л.: Кооп. изд-во «Время», 1934.

Публикации

Очерки истории астрономии в Древней Руси

Статьи и заметки Д. О. Святского по истории астрономии из журнала «Мироведение» (1912—1930):
Звездное небо архангелогородских мореплавателей XVII века
Астрономические явления в украинских летописях
Календарь наших предков
Астрономия у Данте Алигиери в его «Божественной Комедии»
Проверка гипотезы Danjon’а на лунных затмениях русских летописей
Звезда Петра I
Ценность летописных записей
Комета Галлея в 1066 г. на Кавказе
Комета 1811 г. в России
Ценность летописных записей // Мироведение. 1927. Т. 16. № 4. С. 239—242.
Астрономическая книга «Шестокрыл» на Руси XV века // Мироведение. 1927. Т. 16. № 2. С. 72. Примеч. 3.
Сходные черты в метеорных явлениях 1908 г. на Тунгуске и XIII в. близ Великого Устюга
Астрономия в русской живописи
Северное сияние во время осады Пскова Баторием в 1581 г.
Полное затмение Луны во время восстания Стеньки Разина в 1671 г.
Комета 1680 г. в России
Наблюдения неизвестного любителя мироведения в слободе Пучеж на Волге в 1774—1782 гг.
К вопросу о климатах прошлого Земли
Метеоры 1747 года
Болид 20 (31) июля 1704 года
Астролог Николай Любчанин и альманахи на Руси XVI в. // Известия Научного института им. П. Ф. Лесгафта. 1929. Т. 15, вып. 1-2. С. 47.

Святский Д. О., Кладо Т. Н. Снежинки — чудо природы (фрагмент из книги «Занимательная метеорология») // «Наука и жизнь», № 2, 2006.

И так далее...

© С.В. Кочевых, 2010-2012