Diderix / Сборник... / Прохоров / СИ1 / Пред.

Сборник статей и материалов посвященный деревне Любощь и местам ее окружающим.

 

 

Владимир Евгеньевич Прохоров
(02.04.1953 -)

 

Сермяжные истории
жителей бывшей Комарицкой волости.
Брянск 2009; 20 глав, 392 страницы, фото

 

 

ЧАСТЬ I
– ВОСПОМИНАНИЯ, ПРЕДАНИЯ, СВИДЕТЕЬСТВА ВАСИЛЬКОВА Н.Г. и других.

ГЛАВА I: ДОВОЕННАЯ ЖИЗНЬ
ГЛАВА II: ВОЙНА И ОККУПАЦИЯ
ГЛАВА III: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ВОЙНЫ
ГЛАВА IV: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СТАЛИНА
ГЛАВА V: ЖИЗНЬ В ЭПОХУ «ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ ПОБЕДЫ СОЦИАЛИЗМА»

ЧАСТЬ II: СЕРМЯЖНЫЕ ИСТОРИИ ЖИТЕЛЕЙ ДОМАХИ И ДРУГИХ СЁЛ >

 

 

 

Комментарий от состовителя сайта

14 апреля 2009 года была опубликована работа Владимира Евгеньевича Прохорова «Сермяжные истории жителей бывшей Комарицкой волости Часть 1» и 12 мая 2009 года вышла вторая часть этой работы с примечанием о том, что будет продолжение.

В немногочисленной плеяде историков и краеведов внесших свой уникальный личный вклад в собирание и сохранение истории жителей бывшей Комарицкой волости появилась еще одна звезда. Изучение и сохранение истории земель бывшей Комарицкой волости всегда было делом частной инициативы людей, любящих свою землю, своих сограждан, и в этом деле каждый шел своим путем, каждый вносил свой уникальный личный вклад в общее дело.

И так же уникальна работа, сделанная Владимиром Евгеньевичем.

В истории как всего мира наблюдается огромная нехватка истории человека. Историческая наука не концентрируется на человеке, у нас крайне мало сведений о нем. Есть истории правителей, но обычно как правителей, но не как людей и уж тем более мы совсем мало знаем об остальных.

В России в особенности, мнение, так называемых, простых людей, по настоящему, глубоко, не интересовало никого. Да и к тому же, мнения и воспоминания людей, под час, не совсем соответствует, так называемой, официальной историографии, когда в мелочах, а когда, о ужас, и в принципе.

"Сермяжные истории" имеют ряд уникальных черт. Взор исследователя столь пристально рассматривает человека - не какого-то абстрактного, которого мы обычно видим в других исследованиях, а человека, у которого есть имя, фамилия и даже прозвище, место и дата рождения, даже сведения о его предках!

И рассказывает этот человек свои воспоминания и впечатления о событиях происходивших в конкретном месте в определенное время и с указанием имен других участников этих событий. Хотя надо понимать, что самоцензура, не смотря на буквально невероятное ослабление в последние десятилетия (что и позволило случится данной работе), все таки сохранилась, и многое осталось не сказанным...

Жизнь человека открывается нам в мельчайших подробностях быта и личных взаимоотношений в самых разных планах и ситуациях, ведь большое состоит из мелочей.

Дается уникальные описания технологий применяемых в быту и кустарном производстве.

Свидетелей и участников событий бурного 20 века становится все меньше, уже остаются доли процента, поэтому столь важна работа, проделанная автором. К сожалению, мы уже не сможем узнать личное мнение о прошедших событиях многих и многих активных их участников. О многих событиях мы уже не сможем получить мнения участников стоящих по разные стороны правды, что, безусловно, дало бы нам гораздо более объемное понимание того, что произошло с нами в 20 веке. Остается сожалеть, что такие эпохальные события которые разворачивались в 20 веке, не нашли на нашей земле, во то время когда они происходили, своих бытописателей, или они были, но их нашли раньше. Теперь у нас есть то что есть, то, что как то донесла до нас, сквозь поколения и непростые обстоятельства, память.

Необходимо отдельно прокомментировать описание событий периода оккупации. В рассказе об этих событиях чувствуется сильное влияние советско-коммунистической историографии. Владимир Евгеньевич рассказывает в своей работе о матери, которая была активным участником партизанской деятельности в этих краях. Конечно, этот факт влияет и на автора и на тех, кто рассказывал ему об этих событиях. Несмотря на это, при накоплении фактов, мнений, подробностей все труднее становится расставлять их в прописанные идеологические клише, они начинают вываливаться из них, образуя совершенно другой рисунок. Из-под старой идеологической кальки отчетливо проступает совершенно другая картина. И за это надо сказать, который уже раз, спасибо автору.

Не смотря на возможность найти ряд погрешностей, которые есть в любой большой работе, нужно сказать, что они выглядят очень не значительными в масштабе этой грандиозной эпопеи. Масштаб и значение работы, гражданский и научный подвиг совершенный Владимиром Евгеньевичем, еще требует своего осмысления. Эта работа, безусловно, станет предметом обсуждений и споров, станет предметом изучения многих специалистов самых разных областей, породит множество комментариев и исследований.

В этой работе перед нами развертывается удивительная панорама 20 века, столь трагического для нас и нашей земли, одновременно, она является манифестом истории. Благодаря автору для нас и для наших потомков сохранены уникальные сведения, которые без него были бы утеряны безвозвратно. Остается лишь только поздравить автора с этой публикацией и выразить надежду на продолжение его столь потрясающей работы и сохранении высоты планки.

Очень точно заметил по поводу этого произведения писатель-краевед из Кром, Василий Иванович Агошков: «Уважаемый Владимир Евгеньевич, Ваша книга - полный "революционный переворот" в издательском мире: это не сермяжная, в смысле не грубая, а подлинная, сияющая всеми природными красками правда. Вашим землякам повезло, что рядом с ними оказались Вы. Здоровья Вам, свершения всех Ваших желаний!»

Журавель А.В. заметил, что перед автором стояла сложнейшая источниковедческая задача: преобразовать «подстрочник» (исходные, неизбежно хаотичные по форме, записи) в читабельный текст, не потеряв при этом существенных подробностей и максимально сохранив оригинальность текста. В.Е. Прохоров справился с ней блестяще. Советское прошлое респондентов, разумеется, чувствуется, но рассказчики, дети своего времени.

Таким образом, благодаря таланту и трудам В.Е.Прохорова мы имеем в своем распоряжении одновременно и уникальные спасённые от уничтожения исторические источники, и прекрасные литературные тексты невероятно точно и живо передающие оригинальную живую речь жителей орловского-брянского края. Все написанное В.Е.Прохоровым читается на одном дыхании, но при этом хочется и «смаковать», то есть читать по отдельным главкам, возвращаться к прочитанному.

Работа публикуется с сокращениями.

Полную версию книги на бумаге можно заказать у автора,
связавшись с ним по обычной почте: 303251 Орловская обл. Дмитровский р-н, с.Домаха, Прохоров В.Е.
или по электронной почте proxorow.volodia@ya.ru

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая книга построена на воспоминаниях сельских жителей, очевидцев событий XX века. В их кратких биографиях нашла отражение бурная и трагическая история прошедшего века. Они пережили революцию и гражданскую войну, коллективизацию и голод, войну и оккупацию, сталинское «драконовское» отношение к колхозникам и хрущёвские эксперименты. Автор не придерживался строго литературных норм, и намеренно сохранил грубый диалектизм речи и просторечные выражения, чтобы через них передать отношение респондентов к событиям своей жизни.

Также намеренно ограниченны, а то и вовсе исключены комментарии по поводу фактов изложенных в книге. Факты подаются как «информация к размышлению». Архивные сведения и статистика сегодняшних дней тоже приводятся для самостоятельного сопоставления и анализа.

Опрос свидетелей «давно минувших лет» вёлся по вопросам их бытовой, трудовой жизнедеятельности. Это дало возможность проследить изменения в быту, образе жизни сельчан в разные периоды их существования: будь то мирное время или война, жизнь в эпоху коллективизации или в период мелиорации и химизации сельского хозяйства.

Охарактеризовать, насколько позволила тематика опроса, через взаимоотношения людей в разное время их жизни, дух и колорит различных эпох «строительства социализма и высшей его формы, коммунизма».

Немалую часть воспоминаний сельчан занимают наиболее трудные и трагические годы их жизни: – предвоенные, военные и послевоенные. Так получилось, что в войну они стали очевидцами и участниками событий осени 1941 года, когда танковой армии генерала Гудериана удалось захватить Орёл и окружить под Брянском значительную часть наших войск.

Летом 1943 года на Орловском выступе расположилась группировка войск генерала Моделя, участвующая в операции «Цитадель». Сёла, деревни и посёлки бывшей Домаховской волости стали ареной боёв и прифронтовой зоной Орловско-Курской дуги.

Неожиданностью явились ответы о жизни в период немецкой оккупации. Некоторые расспрашиваемые прямо заявляли, что «при немцах они жили лучше».

Жизнь в условиях послевоенной разрухи оказалась такой невыносимо трудной, что одна из женщин, пережившая испытания холодом, голодом и «прессом» сталинских налогов, сказала: «Как мы выжили – не знаю…»

автор

 

ЧАСТЬ I: Воспоминания, предания, свидетельства Василькова Н.Г. и других сельских обывателей

ГЛАВА I – ДОВОЕННАЯ ЖИЗНЬ

Из семейных преданий
О революции и гражданской войне
О коллективизации
О лошадях с паспортом
О хлебе насущном
О жизни без денег и паспорта
«Растет в саду дуб – значит, плати!»
«Ешь! Лучше плавать будешь!»
О печи, лаптях и зипунах
О деде Лаврене – народном лекаре
О стирке, купании и гусеводах
О строительстве хаты и пище
«Сыграй–ка, Ваня, что-нибудь нам на второе!»
О песнях, частушках, кино и «ликбезе»
Легко ли стать стахановцем…
О самогоне и посиделках
О праздниках и драках
Лекари и знахари

 

Из семейных преданий

 

Николай Григорьевич Васильков родился 25 декабря 1930 года в селе Малое Кричино в семье Григория Яковлевича Василькова (1906-1941) и Прасковьи Яковлевны Минаковой (1906-1998). В семье Васильковых Николай Григорьевич был третьим сыном. Второй брат, 1929 г.р., умер, прожив 4 года. В то время смерть детей не была редкостью. Старший брат, Михаил Григорьевич 1926 г.р., прожил 70 лет и умер в 1996 году.

Отец, Васильков Григорий Яковлевич, сирота с 4 лет. В его семье было четверо детей. Тем не менее, раннее сиротство не помешало Григорию Яковлевичу закончить 4 класса церковно-приходской школы.

Дед по матери, Минаков Яков Сергеевич, был сыном кантониста Минакова Сергея (прадеда Николая Григорьевича). Бабка по матери, Митина Анастасия Григорьевна, была его невесткой.

Прадед Минаков Сергей за хорошую службу в царской армии при демобилизации получил кантон земли в Харьковской губернии, но там остаться не захотел. Вернулся на родину в М-Кричино. Но земли здесь кантонистам не давали. Пришлось брать исполу (50\50) у тех, кто не мог или не хотел ее обрабатывать.

В годы столыпинских реформ (1906-1911 гг.) дед по матери, Яков Сергеевич Минаков, взял участок земли на Калиновском поселке (хуторе). Калиновский поселок находился в 2км юго-восточнее с. М-Кричино (сейчас там роща, куда ходят по грибы).

В Малое Кричино есть ручей Язва. Вытекал из урочища Язвице. Там водилось много диких кабанов, которые копали ямы, «язвы» по-народному. В урочище Язвице и вокруг была пуща – дубовая роща между селами М-Кричино, Домаха и Талдыкино. Дубовая пуща была собственностью этих сел.

Три лесника из каждого села, по решению волостного старшины и сельских старост, отпускали крестьянам дубы на хозяйственные нужды. После революции 1917 г. началась произвольная вырубка пущи.

В 1929 г. в пуще была лесопилка «частника» из деревни Любощь. Перед самой войной пущу окончательно вырубили. Доски пилили на пилораме и куда-то отправляли. Пни корчевали на дрова с 1943 по 1950 годы…

Из дореволюционных воспоминаний Прасковье Яковлевне запомнился крестный ход в М-Кричино. Не было дождей. Заказали большекричинскому священнику крестный ход вокруг полей в М-Кричино. Во время молебна и крестного хода дед Федосик пересекал шествию дорогу. На веревке он тащил в овраг удавленную за какие-то проказы собачку. Урядник, обеспечивающий порядок крестного хода, налетел на Федосика и стал охаживать его ногайкой.

Во время молебна бабка Феклуша стала кликушествовать, что с ней случалось и при посещении церкви. И здесь урядник не допустил безобразия: так несколько раз «огрел» Феклушу, что вылечил в момент. Бабы объясняли кликушество «придурью, блажью», которую напускает на себя женщина…

По словам Прасковьи Яковлевны: «При царе все было: керосин, спички и всякого товара. Свергли царя – ничего не стало». До революции в Дмитровске, Комаричи, Радогощи были ярмарки.

Село Домаха, по преданию, основано обыкновенной бабой Домной, которую за большой рост называли Домахой. Первоначально это селение располагалось на болоте, в конце поселка Журавка, в 2 км от сегодняшнего села. Затем поселение переместилось к ручью Рябиновка. По преданию в начале ручья жила семья с фамилией Рябинины.

За домаховской мельницей был поселок Расторог – 12 домов с поселенцами из Воронино, деревни в 3 км северо-западнее села Домахи, рядом с лесом при впадении речки Расторога в реку Неруссу. Поселок Журавка расположен перпендикулярно северной части Домахи. Поселок Журавка близ Домахи и поселок Никольский в 4 км от Домахи возникли еще до революции как результат роста населения и тесноты в селе.

Поселок Журавка отстроился на болоте, где водились и вили на деревьях гнезда журавли.

Никольский также основали выходцы из Домахи. Поэтому престольный праздник здесь тоже «Никола»: 22 мая - «Никола» летний, 19 декабря - «Никола» зимний. Многие, даже рожденные в советское время, знали дату своего рождения приблизительно: «мать говорила, что родила за неделю до летнего Николы» или «неделю спустя после летнего Николы».

Между с. Домаха и с. Большое Кричино протекает речка Расторог и через 2-3 км впадает в реку Нерусса. Дорога из Домахи в Б-Кричино идет через мост в гору. Поэтому барин кричал на возницу «Больше кричи «но»!» Отсюда название села на высоком берегу Расторога – Больше-Кричино. Если доводилось спускаться с горы на мост, то особо ретивого возчика предупреждали: «Меньше кричи «но»!». Отсюда название села на низком берегу Расторога – Мало-Кричино.

В начале 20 века Б-Кричино принадлежало помещику Афросимову, а Любощь – помещику Черемисину. По устным преданиям Афросимов выменял крестьян из Белгородской губернии на собак, отсюда название фамилий Белгородских в Б-Кричино. Большекричинцы ходили в черных онучах, изодранных полушубках, зипунах (до сих пор их кличут «зипунами»). Жители окрестных сел одевались более аккуратно. Кричинцы плели лапти из широкого лыка, а домаховцы – из мелкого. В Б-Кричино по селу или было мало, или вообще не было деревьев.

В начале 20 века помещик Афросимов здесь не жил, были управляющие. Помещичий сад в Б-Кричино был до самой речки Расторог. На берегу Расторога посажена цветная лоза. Из этой лозы плели корзины и поставляли в них яблоки в Москву. Заросли лозы охраняли даже в советское время, вплоть до оккупации. Лоза фиолетового и красного цвета вырастала метра под два.

Церкви были в селах: Б-Кричино, М-Кричино, Упорой и Домаха. В 1918 г. священников в Б-Кричино и Домахе расстреляли. В домаховскую церковь в 1919 г ., в гражданскую войну, попал снаряд. В 1943 г. ее окончательно взорвали немцы при отступлении. Дядя учителя Домаховской школы Луканцова Сергея Ефимовича (1927-1997) был дьячком. После закрытия церкви в 1930 г., тайно стал священником и крестил детей. В Б-Кричино церковь была до 1943 г. Взорвали немцы в боях за село.

В М-Кричино был филиал большекричинской церкви. Своего священника не было. Поэтому престольный праздник в этих селах «Егорий», так как церкви были святого Георгия. В М-Кричино церковь была деревянная. С организацией колхоза она превращена в склад и в 1935 г. сгорела от пожара.

И в М-Кричино был дьячок, который тоже тайно в начале 30-х годов служил попом. У него была большая семья – шесть сыновей. Жили они бедно и, после ареста отца в 1937 г., уехали.

Старшиной Домаховской волости до революции был Козин Павел Романович, дед «газовщика» Михаила Григорьевича («Тюленя»).

В Домаховскую волость входили села: Домаха, Б-Кричино, М-Кричино, Талдыкино, Кавелино, Воронино, Упорой и другие. Старосту выбирал сход села, а старшину волости назначало уездное начальство.

За 25 лет службы в армии Павлу Романовичу присвоили звание личного дворянина, то есть свой титул он не мог передать по наследству. Сын волостного старшины, Григорий Павлович Козин, 1895 г.р. В 1941 г. ушел добровольцем в армию, хотя призыву не подлежал.

Дед, Николая Григорьевича, Минаков Яков Сергеевич был призван на войну в 1914 г., попал в плен и вернулся домой только через 5 лет.

У матери Ник. Гр., Прасковьи Яковлевны, было еще 4 сестры и 5 братьев. Старшего из них, Григория Яковлевича, в 1918 г. призвали в армию. Потом он служил в Красной Армии и умер от тифа в 1920 г. в Лисках Воронежской губернии.

Пахать землю солдатке Анастасии Григорьевне стало некому. Пришлось ей самой по весне стать за плуг, а матери Николая Григорьевича, зимой на «сивчике» ездить с деревянной бочкой за водой за 3 км на колодец. На Калиновском поселке был колодец глубиной метров 30. На Южном поселке, 3 км восточнее с. М-Кричино, колодец – 25 метровой глубины, как и на Михайловском поселке, 2,5 км восточнее с. М-Кричино.

В отличие от Минаковых, сосед по Калиновскому поселку Игнатушин имел три участка земли вокруг Домахи, крупорушку, мельницу и 4-х сыновей, которых сумел откупить от армии. Более того: у него работали пленные австрийцы…

Землю до 1917 г. давали на одних мужиков, после 1917 г. – по числу едоков в семье. У деда Ник. Гр., по матери, был участок земли в 9 десятин. Из них три десятины – озимые; три - яровые под овес, гречиху, рожь; и 3 десятины – под пар. Так как без мужчин было тяжело обрабатывать землю, вскоре после Октябрьской революции семья Минаковых переехала жить с Калиновского поселка в М-Кричино.

Самый маленький из поселков был Южный – 20 хат; Калиновский – хат 30, Михайловский – 25 хат. На поселки еще до революции выселялись сами. В селах и деревнях было тесно: хата к хате. Хотя мало кто хотел уходить жить «от своего корня». Но кто желал жить позажиточнее, или по другой нужде, переселялись на поселки.

Переселенцами в Южном поселке в основном были из Домахи и Талдыкино; в Михайловском – из Домахи и М-Кричино; в Калиновском – из М-Кричино. До и после революции на Калиновском поселке была больница с врачом Анной Яковлевной Работской. С приходом немцев в 1941 г. из Калиновского поселка народ разбежался. Немцы больницу разломали, а Работская уехала работать врачом в Дмитровск.

На Калиновском поселке, до и после войны 1941-1945 гг., была овцеферма. На поселках, в отличие от сел и деревень, было много садов. На Южном поселке у ветеринара Авилкина Павла Федоровича росла в саду высоченная груша. В 1965-1970 гг. в связи с политикой «укрупнения» и ликвидации «неперспективных» деревень, он с семьей переселился в Домаху. А грушу два дня трактор-бульдозер С-100 валил и выкорчевывал ковшом…

На Южном поселке из домаховцев были такие семьи как Авилкины, Фроловы; Сумаковы из Талдыкино. Поселок просуществовал до 1971 г. Михайловский поселок – до 1965 г. Он состоял из переселенцев д. Алешинка, д. Тапдыкино, с. Домаха. В связи с коллективизацией 1929-1930 гг. население поселков увеличивается за счет «кулаков» и «подкулачников».

Хорошие, крепкие хозяева и на новых местах показали «додельными» людьми. Братья Сумаковы: Михаил Фролович и Василий Фролович занимались пчеловодством, были хорошие плотники и бондари (делали кадушки).

Василий Фролович после войны поставил на Южном поселке ветряк с генератором от автомобиля и обеспечил поселок в 32 дома электричеством.

На Калиновском поселке до начала 70-х годов были овцеферма, птицеферма, свиноферма. На Михайловском поселке до 1962 г. была начальная школа…

 

О революции и гражданской войне

 

По воспоминаниям Прасковьи Яковлевны Васильковой революция 1917 г. ей запомнилась тем, что много было вооруженных солдат-дезертиров с фронта. Осенью 1917 г. они совершили нападение на колону подвод со спиртом из Упороя на Соломино. Убитых и раненых не было, но немало опились спиртом.

Возможно, нападение произошло на «провалище», участке большака Упорой – Дмитровск, недалеко от деревни Промклево (7,5 км юго-западнее с. М-Кричино). Здесь дорогу пересекал овраг, заросший кустарником, осиной, березой. Место издавна окрест пользовалась дурной славой. Промклево считалось бандитской деревней. Банда из этой деревни по ночам выходила к «провалищу» с обрезами: стреляли, грабили, убивали.

Как-то бандиты не поделили добычу и передрались между собой. Об этом Прасковье Яковлевне рассказывала невестка, жена старшего брата Григория Яковлевича Минакова. Невестку звали Александра Сергеевна, и была она родом из Промклево…

По устному преданию от Прасковьи Яковлевны Васильковой (Минаковой) по дороге из села Упорой в деревню Кавелино есть урочище Горница. Когда-то там был домик с горницей. Здесь, якобы, жила любовница помещика Черемисина из деревни Любощь.

«Любощский барин Черемисин приходился зятем генералу Бонч-Бруевичу (секретарю Ленина). Сын Черемисина, морской офицер, возвратился домой. За ним приехали из Дмитровского ВЧК и арестовали. Отец Черемисин дал телеграмму об этом Бонч-Бруевичу. Вскоре Дмитровское ВЧК получило телеграмму от Ленина с требованием освободить Черемисина-младшего. Но начальник ВЧК г. Дмитровска не выполнил приказ и лично расстрелял Черемисина, за что был на год освобожден от должности».

В 1919 г. по дороге в Москву здесь проходила дроздовская дивизия деникинского генерала Антона Васильевича Туркула. В своей книге воспоминаний, изданной в Мюнхене в 1948 г., он пишет о боях за станцию Комаричи, о Дмитровске, Дмитриеве-Льговском.

В боях за станцию Комаричи деникинцам удалось, подорвав рельсы с двух концов железнодорожной ветки, заблокировать два бронепоезда красных. Под огнём белых из товарных вагонов стали выгружаться люди и лошади. Но в бой красные пошли не сразу. Полуголый матрос в бескозырке, с красной лентой через плечо сначала провёл короткий митинг. Потом матросы с криками «Полундра!» ринулись в бой. Сражение за станцию длилось до вечера. С помощью обходного маневра белым удалось захватить Комаричи. Штаб Туркула после захвата Комаричи расположился в городской школе, построенной в 1914 году.

После отступления деникинцев, в конце осени 1919 г. в Домаху и другие села пришли латышские красные стрелки. Согласно установке тех лет они провели превентивный красный террор. «С помощью членов домаховского комбеда, собрали 25 самых богатых и крепких хозяев и расстреляли их».

«Латышские красные стрелки призвали в Красную Армию 40 человек. Восемь из них не пришли сразу. Остальные дезертировали после отправки в Орел. У семей дезертиров отбирали лошадей. За неуплату продразверстки забирали корову и отрезали сотки».

В М-Кричино жил Финаков Иван по прозвищу «Лисица». В связи с засильем продотрядов в 1920 г. случилось волнение крестьян в Глодневском стане, куда входила и Домаховская волость.

«Лисица» подбил мужиков из своего села на бунт. Вооружившись, кто, чем смог, они сели на подводы и поехали в Домаху в «народный дом» (сельсовет). Но на окраине Домахи, при въезде, их остановили красные конники. Пять человек, в подводах которых обнаружили винтовки, «будёновцы» расстреляли на месте, остальных повернули обратно в М-Кричино.

Тоже они сделали и в Домахе: расстреляли восемь человек, остальные разбежались.

«Расстреляли, в том числе и Козина Сергея, свекра Ульяны Яковлевны Васильковой (тети Ник. Гр. по отцу) и прадеда Козина А.А., завхоза школы. А прохиндей «Лисица» вышел сухим из этой передряги. В 1930 г. он бросил семью и уехал в Подольск Московской области…»

Как напоминание о трагических событиях 20-х годов, обелиски восьми милиционерам «жертвам Голодневского кулацкого мятежа» на площади рядом с районной поликлиникой Дмитровска. Село Глоднево ныне входит в Брасовский район Брянской области.

«В 1921 г. в Б-Кричино вспыхнул «антисоветский» мятеж во главе с кронштадским моряком Фарафоновым. После подавления восстания, Двадцать человек зачинщиков согнали в поповский дом в Домахе и расстреляли…»

 

О коллективизации

 

В 1931 г. Григория Яковлевича Василькова (отца Ник. Гр.) «подвели» под «твердое задание» активисты комбеда Быков Ефим, Сафонов Степан Михайлович, Амелин Григорий Емельянович.

«Твердое задание» выражалось в уплате налога зерном, мясом, яйцами «единоналичниками» не желавшими вступать в колхоз. Вместе с Васильковым Григорием Яковлевичем «твердое задание» получили еще пятеро «единоналичников».

Минаков Никита Иванович, дед агронома колхоза в Домахе, Минакова Михаила Васильевича 1959 г.р., был «раскулачен» один из с. М-Кричино. Имел семью из 7 детей, две лошади, две коровы. Раскулаченную семью Минаковых услали в Киргизию. После статьи Сталина в газете «Правда» «О перегибах в колхозном строительстве», ему написали письмо с вызовом. Но он не вернулся. Жена Никиты Ивановича умерла дорогой, и в Киргизии он женился вновь.

Сын от первого брака Василий 9 лет был «бедовым малым». Мачеха его частенько била. Он убежал из Киргизии и добрался самостоятельно до М-Кричино, где жил у родной сестры Полины Никитичны. Она в 15 лет вышла замуж за Финакова. Во время войны Василий Никитович воевал связистом. Окончание войны застало его в столице Австрии Вене…

Раскулачен был мельник и крепкий хозяин Игнатушин, хотя, незадолго до этого, был поощрен властями. В 1927 г. на сельскохозяйственной выставке в Орле Игнатушина премировали породистой лошадью и исаковским плугом. В такой плуг с двумя лемехами и двумя колесами запрягались сразу две лошади.

Раскулачили и владельца большекричинской мельницы Кошелева Емельяна. Сам он был родом из дер. Кавелино. Мельница и конопляная толчея построены были севернее сегодняшнего моста через р. Расторог. В дни, когда не мололи муку, с помощью ременной передачи от мельничного вала приводили в движение конопляную толчею (для обработки конопли). После раскулачивания Кошелева мельницу и толчею разволокли. В 1932 г., ниже места прежней мельницы, построили на Растороге домаховскую мельницу, а в 1934 г., точно такую – в Кавелино…

В колхоз записались все 63 хозяйства, кроме раскулаченного Минакова Н.И. («Никитка») и еще трех «единоналичников». Единоналичникам запретили пасти коров на деревенских лугах, так как луга стали колхозными. Поэтому коров, тому, кто не вступил в колхоз, пришлось продать. «Ставился вопрос» и о выпасе гусей единоличников.

Самый упертый из «единоналичников» был Сафонов Александр Васильевич («Лысик»). Он ходил работать в посёлок Лопандино, находящейся в километрах десяти от М-Кричино, в Комарическом районе Орловской области. Село же М-Кричино, как и весь Дмитровский район до 1944 г., входило в Курскую область. На работу «Лысик» ходил в сапогах с галошами. Уполномоченный по заготовкам, как-то косо посмотрев на такой «шик», обронил: «Во, обут в полтора сапога!».

«Лысик» упорно не участвовал в голосовании, хотя и не был «поражен в правах». Когда пришел к нему милиционер с членами выборной комиссии, он заявил: «Лысик сказал – Лысик слово держит!» и вновь отказался подтвердить лояльность Советской власти. Был арестован, посажен в Дмитровскую тюрьму (о ней упоминание в «Архипелаге ГУЛАГ» А.И.Солженицына), где и умер…

«В голодный 1930 год человек сто уехали по хлеб в Каховку. Вернулись человек тридцать. Из них дед по кличке «Жакет» из М-Кричино. О своей поездке в Каховку он говорил: «Поехал по мякину – куда деньги веют!». В голод ели лебеду, щавель, липовый лист, липовый цвет, воробьятник (мякину). Картошка уродилась мелкая – спасали коровы…»

У матери Ник. Гр., Прасковьи Яковлевны, была швейная машинка «Зингер», на которой она шила штаны и рубахи. А если был материал штапель – шила на заказ. В колхозе она работала по наряду, а отец, Григорий Яковлевич был бригадиром. Четыре класса церковно-приходской школы сыграли наверняка свою роль в его избрании председателем ревизионной комиссии колхоза. Но эти колхозные посты начальников не спасли его от тюрьмы.

 

О лошадях с паспортом

 

Самовольно один из членов бригады взял «жеребую» кобылу Ласточку срочно доехать до Дмитровска. С лошадью случилось ЧП. Григорию Яковлевичу дали год тюрьмы с отработкой бесплатно на Упоройском спиртзаводе.

До войны в М-Кричино и других колхозах на каждую лошадь был паспорт. Врач-ветеринар из РАЙЗУ (районное земельное управление) осматривал каждую лошадку, заводил на нее паспорт и делал там отметки. Конюх и бригадир получали нагоняй, если записи ветеринара указывали на плохое содержание лошадей.

Для колхозных лошадей возили патоку из Лопандинского сахарного завода, который был построен еще в 1898 г. Малокричинская ребятня встречала возчиков на околице села, чтобы на свою скибку хлеба намазать порцию патоки. По словам Ник. Гр. «Такое лакомство было вкуснее сегодняшнего шоколада!».

«Сегодня Кирилла за патокой поехал!», говорили друг другу об отце Валентина Кирилловича Сафонова. Тот, по приезду из Лопандино, останавливался перед дожидавшейся его малышней и мазал патоку каждому на скибку хлеба.

Патоку проливали на хоботья (отходы соломы из-под молотилок) и кормили лошадей.

Привозили с Упоройского завода барду (брага, после выгонки из нее спирта) и тоже проливали на хоботье для конского корма. Весной, перед посевной комиссия проверяла упитанность лошадей и, в случае явно плохого ухода за животными, делала «оргвыводы» против нерадивого конюха. Доставалось за недосмотр и бригадиру.

Такое бережное и заботливое отношение к лошадям объяснялось тем, что они были основной тягловой силой в колхозе им. Молотова, (М-Кричино) как и в других колхозах.

Пахали землю плугами. Некоторые старики плугами пренебрегали, предпочитая сохи. Окучивали картофель сохами вплоть до конца 50-х годов…

«Коней поили конюхи в большом выдолбленном корыте, куда вмещалось ведер 30, по партиям у колодцев с «журавлями». Коров же поили из ведра, а не из корыта. На «журавле» висела кадушечка вместимостью в ведра три. В М-Кричино было 4 колодца с «журавлем». Там, где ныне в селе пруд – било восемь родников. Ручей Язвица не пересыхал даже в засуху…»

В личном подворье хоботье (полова), мякина (обмолотая конопля), солома хранились в овинах (пунях), метров за 300 от хаты. В случае пожара пуня оставалась цела. Стены пуни (овина) были плетеные и не обмазаны глиной, чтобы продувал ветер. Сверху на стропила ставилась соломенная крыша. Мякиной кормили овец, свиней, гусей, но не давали в корм лошадям.

Здесь же в пунях производился обмолот ручными деревянными цепами снопов, привезенных с поля из хресцов. Во время покоса зерновых (жнивья) 12 снопов укладывали крест-накрест колосьями вовнутрь, а 13 сноп колосьями вниз, «ставили на попа» сверху. В случае внезапного дождя «хресец» не давал промокнуть зерну.

На жниво мужчины ходили с косами (с грабельками у некоторых), а женщины с серпами и в будничной одежде. На покос (заготовка сена) мужики – с косами, бабы с граблями на плечах и всегда в праздничной одежде. При выходе на покос и на жниво пели на ходу старинные песни. Отсюда поговорка: «На работу – как на праздник!»

По свидетельству Ник. Гр. песня на работе стала угасать в конце 50-х - начале 60-х годов. После вывоза с полей хресцов в пуни, на поле запускали гусей для подбора осыпавшихся при жатве зерен. Только затем разрешали собирать «колоски» ребятне.

 

О хлебе насущном

 

Обмолачивали снопы вручную деревянными цепами как дома в овинах (гумно), так и на колхозном токе. При обмолоте зерна использовали и лошадей.

Конная молотилка состояла из чугунного барабана цилиндрической формы. Нижняя часть «дека» со штырями – неподвижная; верхняя часть – с подвижными зубьями (штырями). В среднюю часть барабана подавалась часть снопа с колосьями, которые обмолачивались, попадая в зазоры между верхними и нижними зубьями, и зерно просыпалось вниз на металлическую решетку, откуда отгребалось работниками конной молотилки.

Барабан приводился в движение малой шестеренкой, от которой шел верхом привод к валу с большой шестеренкой. К ней крепилась, в свою очередь, дышло, или два дышла сбитым крестом, если вместо двух коней было четыре. К дышлу прикреплялись постромки для коней. Их погонял по кругу погонщик, стоящий в центре на помосте, сбитым над дышлами.

Лошадей на конной молотилке использовали сытых, специально обученных ходить по кругу. Для этой работы годилась не всякая. У лошади, от быстрого бега по кругу, могла закружиться голова и она падала.

Похожий принцип действия и у тракторной молотилки, где специальный шкив через приводной вал и шестеренки крутил все тот же барабан. Но здесь барабан МК-1100 и подбарабанник был больше.

Подавальщики снопов серпом срезали перевясло, стягивающее сноп. Сноп рассыпался, расстилался и его совали порциями в барабан. Так как трактор для обмолота и до войны и после войны давало МТС всего лишь на неделю, то, чтобы техника не простаивала, работали круглосуточно.

В ночную смену на обмолоте работала холостая молодежь. Когда сильно уставали и чувствовали, как смаривает и валит с ног сон, то понарошку бросали в барабан сноп целиком, не перерезая перевясла. Барабан заклинивало, тракторист останавливал работу и, матерясь, принимался час-полтора вычищать его. А девчата, пользуясь этим, спали тут же, на снопах.

Хотя до войны землю, в основном, обрабатывали лошадями, рады были и помощи от МТС. В Дмитровском районе было 4 машинно-тракторные станции: в Бородино, в Дмитровске (Неруссовская МТС), в Лубянках и в Мало-Боброво.

Согласно Музалёву И.Н.: «Большим событием в жизни колхозного села явилось создание в начале 1932 года первой в районе Неруссовской машинно-тракторной станции. В ней имелось тогда 14 тракторов. К 1941 году в районе было четыре машинно-тракторных станции. Свыше ста тракторов, 50 комбайнов и много другой техники работало на полях дмитровских колхозов».

Как происходило обслуживание колхозов техникой видно из рассказа Василькова Н.Г.

«Колхозы обслуживали тракторные бригады по 3-4 трактора в каждой. Председатели колхозов знали всех трактористов и их повадки наизусть. Встречали как дорогих гостей: резали барана, теленка, чтобы кормить хорошо, в отличие от других колхозников. «Подносили» водки. Если плохо встречали, не магарычили, то трактористы 3-4 дня «поковыряются», «поломаются» и уедут».

В МТС были тракторы ХТЗ (Харьковский), СТЗ (Сталинградский завод), бесчеремный (в смысле: худой) фордзон-путиловец. Самый высокий КПД был у бесчеремного фордзона. Он имел 20 лошадиных сил и таскал два корпуса плугов. ХТЗ при 37 лошадиных силах и такой же нагрузке уступал ему в КПД на 20%. Руководил МТСами до войны райисполком. Точнее, главный агроном из районного земельного отдела (РАЙЗО). «Деньги, за услуги МТС колхозам, драли сумасшедшие».

Вторыми, по жизненной важности для сельского жителя после зерновых культур, были картофель и конопля. Если сотки (0,25 га) были сзади хаты, то их хорошо навозили и обрабатывали «на совесть». После посадки картофеля сотки боронили, пропалывали от сорняков, окучивали. В «хороший сезон», собирали с них урожай на 200 «плетух» (200 пудов) - плетеных из лозы корзин. В одну корзину вмещалось 16 кг картошки.

Глубокая яма возле дома целиком заполнялась картошкой, даже еще в подвал опускали. Картошку не сортировали на крупную, семенную, мелкую. Но засыпали в яму и подвал очень бережно и аккуратно.

Зернышки конопли толкли деревянным пестом в деревянной ступе. Надавленное таким образом конопляное масло использовалось для заправки постных щей и каши.

В семье Ник. Гр. получали самодельное конопляное масло следующим образом. Семена конопли толкли в ступе. Затем потолченную коноплю высыпали в чугун, добавляя грамм 200 воды, чтоб не подгорело. Закрывали сверху сковородой, замазывали края «крышки» глиной и ставили упариваться в печь. После высыпали в дерюжный мешок упаренную коноплю. Помещали мешок под винтовой домкрат. Очень медленно, за минуту капель 60, набиралось с литр конопляного масла. В бутылку с конопляным маслом опускали стержень гусиного пера, а потом капали им в чашку со щами или кашей.

У конопли различают мужскую и женскую особь. Мужская особь зацветает синим цветом в конце июня. Из этого отцвета, после длительной и нелегкой обработки, ткали очень прочный материал – посконь (замашка). Отцвет, или посконь, стебель светло-зеленого цвета, женщины выдергивали и выносили на край поля. Затем собирали и замачивали в «копанях».

Копани – ямы для замочки тресты конопли. Копались близ воды или на болоте. В копани, заполненные водой, опускалась треста. По краям ямы тресту сверху придавливали земляными лепёшками. Треста вымачивалась до первых заморозков, потом доставалась баграми. Во время процесса замочки воровали для себя 8-10 снопов каждая из женщин. Ведь на 25 сотках личного подворья не вырастишь одновременно и картофель, и коноплю, и зерно.

Дома, вымоченную и высушенную коноплю, мяли на мялках – специальных деревянных козлах. Когда бабы мяли коноплю в колхозе, тоже воровали, обмотав ее вокруг своей талии под просторной одеждой.

Дома в чугун натромбовывали мятую коноплю, и заливали горячим щелоком (процеженная вода с золой). Ставили в печь и упаривали. Затем вытаскивали, высушивали и в деревянной ступе, толкачами, нежно толкли, доводя до «шелкового» состояния.

Гребенкой вычесывали, щеткой расчесывали. Только после этого можно было прясть на прялке в нити. Затем ткали на станке, устанавливаемом во всю стену. Такие ткацкие станки были почти у каждого. Все это происходило в течение поздней осени и зимой. А весной, в мае, вытканные холсты вымачивали в воде. Из холстов шили одежду.

 

О жизни без денег и паспорта

 

Покупали редко. В основном керосин, спички, соль, ситец, платки. «Баба платок, расшибётся, но купит!» Ситец продавали только членам потребительского кооператива. Им мог стать каждый за небольшой копеечный взнос, отмечаемый маркой в билете. «Полным» пайщикам продавали, аж, по 2 метра ситца!

Деньги за работу колхозники не получали до 1965 года, когда их уравняли в правах с работниками совхозов. За работу колхозникам начисляли на трудодни натурпродукты, которые они получали в конце года. Человек без паспорта и денег – это колхозник в Советском Союзе в 30-е, 40-е, 50-е годы.

В семье Васильковых пили только снятое молоко. Мать, Прасковья Яковлевна, собранную сметану носила продавать за 12 км в Комаричи, чтобы потом купить лапти детям в школу. Отец

Николая Григорьевича лапти плести не умел, да и, некогда было за работой бригадира.

«Чтобы «выручить» копейку на те же керосин, спички, соль, на продажу шли куриные яйца и даже, изредка, куры. Если кому четыре яйца окрашивали на Пасху, то хорошо. А если у кого был пяток крашеных яиц, то ему завидовали: из богатой семьи!»

Авансом в августе, перед уборкой урожая, правление колхоза начисляло 1,5 кг на трудодень ржи или проса. В конце года, после выполнения госпоставок государству, нередко выходило по 800 г зерна на трудодень. На трудодень давали также картофель, морковь.

До войны в малокричинском колхозе им. Молотова возделывали сахарную свеклу. За прореживание и прополку сахарной свеклы в конце года давали по 6 кг сахара каждому. Из колхозной пасеки на трудодень начисляли 5 г меда. За год родители Ник. Гр. заработали кувшин меда литра на три.

Вредителей сельского хозяйства было меньше, чем после войны. Среди них свекловичный долгоносик. Для борьбы с ним все свекловичное поле окапывали рвом на глубину штыка лопатки. Во рву, еще глубже, выкапывали ловушки для долгоносиков. Детям, за полулитровую бутылку с собранными долгоносиками, колхозный кладовщик давал сахарную конфетку. За день четыре (!) конфетки можно было заработать.

Лакомились сладким и по приезду старьевщиков. Обглоданные кости, перья, в определенном количестве, выменивались на глиняную свистульку и две конфеты. Тряпье вешалось на фунты с помощью безмена.

В семье Васильковых из живности было: корова, два поросенка, три-четыре овцы, пять гусынь, гусак, куры. Коров с личного подворья (63 головы до войны) пасли на лугах в пойме речки Расторог. Одно время вместе со свиньями.

Когда свиньи стали ковырять и портить луг, пустили их на «вольный» выпас. То есть бродили они, где им «вздумается», а вечером хрюши возвращались домой к хозяевам. Нередко, при этом, свиньи «вскапывали» чужие сотки, что вызывало ругань и скандал со стороны потерпевших.

Свиней кормили картошкой, а за месяц до зарезу, добавляли в корм отрубей. «Путевый» поросенок к зарезу набирал не более 60 кг. Иные за полгода и того меньше: 40-50 кг.

Два раза в год, в январе и первых числах июля, проходила перепись скота. Если свинье было больше 6 месяцев, то хозяин облагался налогом в 300 рублей, за кабана «перестарка» начисляли 200 рублей. Поэтому к началу июля старались спрятать порося от переписи или зарезать.

Опаливать зарезанных свиней строго воспрещалось. До разделывания туши, свиную кожу нужно было облупить березовой или дубовой лопаточкой и сдать, практически задарма, государству. На кропотливую возню с облупливанием уходило немало времени. Да и сало без шкурки было не то. Нередко шли на всякого рода ухищрения, чтобы обмануть «родное» государство.

Свинью заманивали на край соток подальше от хаты (250-300 м), вечером, в сумерках, нахлобучивали ей на голову мешок из-под муки (чтоб громко и долго не визжала) и резали. Тайком, ближе к полуночи, перетаскивали в хату, соломой кое-как опаливали, разделывали. Мясо солили в бочках в рассоле. Сало, пересыпав солью, укладывали в лозбень, долбленую кадушечку цилиндрической формы. Сверху лозбеня была крышка. В некоторых семьях с замком и ключом. Но в семье Васильковых сало под замок не закрывалось.

 

«Растет в саду дуб – значит плати!»

 

В 1937 г. на каждое подворье был утвержден налог: 100 яиц, 45 кг мяса, половина шкуры зарезанной свиньи, 700 литров молока. Кур больше 10-15 не имели. Но даже если и не имеешь вовсе кур, налог в 100 яиц государству обязан заплатить. Зимой, когда куры не несутся или корова в «запуске» - перед отелом не доиться, росла пеня за неуплату налога яйцами, молоком, мясом.

По поводу этих налогов сложили частушку: «Ждала курочка весны, ждала – веселилась, «наложили» 100 яиц – она удавилась!». Ежемесячно сборщик налога по молоку собирал его по селу и в деревянной бочке возил в Домаху на сепараторный пункт. Сено для своих коров заготавливали украдкой по оврагам. На «проценты» (т.е. 1/4 себе из скошенного) сено колхозникам стали давать с середины 50-х годов. До войны давали 10% сена от укоса на всех косарей.

Помимо картофеля на 20 сотках близ дома сажали немного лука, капусту, свеклу. Свеклу, как и капусту, квасили в кадушках. Из кислой капусты и свеклы варили щи и борщ.

Садов было мало, так как с корня плодового дерева, как и с пчелиного улья, брали налог в 100 рублей. В колхозе была пасека более 100 ульев. Колхозный пасечник Савин Михаил Андриянович имел и свою пасеку в 5-6 ульев. За «вырученный» мед он первый в М-Кричино купил себе велосипед.

Уполномоченный района от Минсельхоззаготовок Кулешов Степан, родом из деревни Березовка, стал считать яблони на одном из подворьев, а хозяйка говорит ему: «Стешь! Это ведь березки!» А он в ответ: «А я, что, Мичурин тебе? Растет в саду дуб – значит плати!».

За неуплату налога вызывали в суд. Если не платил и после этого, то приезжал милиционер Дворцов Нил Иванович и забирал хозяина семьи с собой. Нилом Ивановичем, до войны, стращали всех детей. Эти налоги брались с селян до смерти Сталина в 1953 году.

 

«Ешь, лучше плавать будешь!»

 

Хлеб, как в большинстве семей пекли на неделю. Если выпеченному хлебу было больше 10 дней, он начинал плесневеть. Нужда заставляла есть и такой. Тем более что взрослые убедительно приговаривали: «Ешь, лучше плавать будешь!».

Перед выпечкой печь хорошо протапливали, выгребали золу, помелом (палка со старой тряпкой на конце) обметали свод и выметали под печи. Затем «садили» хлеб на капустные листы или отруби, посыпанные на под. Если печь была большая, то выпекали ковриги фунта на 4-5 (фунт – 400 г).

Пожары в селе происходили, в 90% случаев, из-за помела. «Вынеси, деточка, в сенцы», говорила мать ребенку. Тряпка на конце помела тлела и в сенцах. Если вовремя не спохватывались, то случалась беда.

Кто работал в Лопандино на сахарном заводе, получал по карточкам «полубелый» (иногда его называли «серым») хлеб, выпекаемый на заводской пекарне. Иван Иванович Митин (отец домаховской продавщицы Зои Ивановны Голобоковой, по-уличному «Колобчихи») работал там штукатуром (красил, белил). Ребятня встречала его на краю деревни, и он отламывал им хлеб.

Дома счастливчики хвастались своим родителям: «Нас, Иван Иваныч, полубелым угостил!».

Не все хозяйки могли вкусно выпечь хлеб. Надо было соблюсти некоторые «тонкости».

Прасковья Яковлевна, мать Ник. Гр., к примеру, после посадки хлеба на выпечку, по краю заслонки размещала зажженные лучины. От этого верхняя часть ковриги получалась зажаристой и вкусной.

Не каждому выпадало счастье, есть даже невкусный хлеб. За старшим братом Ник. Гр., Михаилом (1926-2000), замужем была Савина Прасковья Ананьевна (1929-2000). Она и трое её братьев росли сиротами. Колхоз давал им на месяц по 8 кг муки каждому. Печь некому было. Сироты на воде муку мешали, и мучные комочки жарили на сковороде без масла. В течение 10 дней «сиротский паек» поедался. Остальные 20 дней питались, как придется и чем придется. Питание впроголодь не помешало одному сироте стать бухгалтером, второму окончить ремесленное училище. Третий, самый старший, Афанасий (по-уличному «Селезень») служил в Брестской крепости. На него первого в 1941 г. в М-Кричино пришла «умершая» («похоронка»).

 

О печи, лаптях и зипунах

 

Под и свод печи, трубу делали из обожженного кирпича, а саму печь из кирпича-сырца. Это объяснялось тем, что теплоёмкость кирпича-сырца выше, чем обожженного. До войны сырец-кирпич каждый делал себе сам. Мешали глину с водой, топтали ногами, затем помещали в формы из четырех сбитых сосновых дощечек. Слегка присохший кирпич освобождали от формы и досушивали, ворочая в тени. Раз в месяц, по графику, на подводах ездили по дрова: собирали сучья, сухостой. Из-за нехватки дров топились бурьяном, ворованной соломой. В хате было «нежарко» - ординарные оконные рамы намерзали толстым слоем льда. Зимой старики и внуки на ночь забирались на печь. Кто-то размещался на полатях, которые делались так; 70 см от потолка прибивались брус и на них настилались доски. На полатях обычно спали дети. Ниже полатей находился «телятник», с настланными досками, тоже для спанья. Зимой во время отела коровы под ним размещался теленок. Перед отелом и после него нередко и корову заводили в хату. Спали также на лавках у стены, подстелив соломенные матрасы. А у кого были деревянные кровати – на них.

Вечером каждый помещал свои лапти в печку для просушки, а онучи на печь. Случалось, что поутру в темноте какой-нибудь лапоть оставался в печи и мог сгореть, если вовремя не замечали. В лапти Ник. Гр. научился обуваться лет в шесть. Другие, хорошо и ладно обуваться в лапти, не умели лет до пятнадцати.

Лапти плели на специальных деревянных колодках из липовой, реже из дубовой коры.

Лапти могли плести расписные, с каемочкой. Или, по другому, как их называли: «писанные», «писанки». На три дня дольше лаптей носились чуни. На прялках из выделанной конопли, пеньки, пряли толстые нитки, из них вили пеньковые верёвочки, а затем на деревянных колодках плели чуни. Срок носки лаптей и чуней, в лучшем случае, 7-10 дней.

На зиму, при достаточных запасах овечьей шерсти, заказывали валять валенки в село Радогощь Комаричского района (12 км на северо-запад от М-Кричино).

Полушубки из овчины для мужчин, шушуны (зипуны) - верхнюю женскую одежду без ворота, с узорами на обшлагах, шили бродячие портные из Калужской области. У моей (автора) бабки Тишиной Клавдии Егоровны (1903 - 1984) девичья фамилия Калугина. По семейному преданию её деда, как хорошего портного, помещик купил в Калужской губернии. Умение «портняжничать» передалось её дочери и моей матери Вере…

 

О деде Лаврене - народном лекаре

 

Непременными «спутниками» жизни в хатах были тараканы (прусаки или брусаки), блохи, вши, клопы. Блохи «допекали» летом. Они подпрыгивали при обнаружении и, нужна была ловкость и быстрота, чтобы их словить. Для отпугивания блох подстилали на постель полынь.

Зимой обитателей хат донимали клопы. В некоторых семьях был полный набор паразитов. «Вши же были у всех».

К вшам относились «по-философски». «Старые люди говорили, что у кого нет вшей, тот долго не проживет. Вошь «дурную» кровь отсасывает, как пиявка. Если по рубашке ползёт вошь – это позор! А по голове ползёт – в порядке вещей. Ведь вошь заводится от думок! У неумных людей вшей не бывает».

«Вшами лечили от желтухи. У деда Лаврена (Лаврина) Голякова было 11 детей. Как он говорил: «Одни ребята – одни дураки!». В 1933 году в голод все они разъехались из М-Кричино кто куда. А до этого, кто заболевал желтухой, шли к Лаврену за вшами. «Тебе какую: серую или черную?» - спрашивал он. В зависимости от ответа «клиента», подзывал того или иного сына и снабжал просителя «лекарством». Отвар на вшах давали пить больным желтухой».

 

О мытье-стирке, купании и гусеводах

 

Со вшами боролись подручными и доступными по тому времени средствами: щелоком и керосином. Мыло «хозяйственное» было редкостью даже для членов потребительского кооператива. Мылом, если оно было, стирали что-нибудь «нежное». Например, платки.

Мылись в липовых или осиновых ночвах (корытах). Их долбили из толстого дерева. По очереди мыли щёлоком головы в ночвах. Потом смачивали волосы керосином или втирали его кончиками пальцев в голову. Для облегчения борьбы со вшами некоторые стриглись налысо: «под Котовского» (герой гражданской войны популярный по одноименному фильму).

В праздники, когда не пряли и не работали, нередко говорили: «Пойду к куме, поищусь!». «К тебе буду ходить – ты хорошо ищешься» (в смысле: ищешь вшей и гнид).

Как только прошла первая гроза, ребятня начинала купаться в ручье Язва. Купались по сентябрь, пока не закашляют. Купались голышом. Девчата и женщины - отдельно на отдалённых от села песчаных отмелях р. Расторог. О нижнем белье понятия не имели до начала 50-х годов, если не считать посконных мужских подштанников.

По ручью были сделаны четыре плотинки, благодаря которым образовались запруды. Зимой, сюда на проруби, гусеводы гоняли гусей. Ради развлечения они стравливали гусаков драться. Для гусевода лет под 60, важно было одно, пусть гусят не будет, лишь бы его «гусак всех одолел»! Если же гусак проигрывал, то и сам старый гусевод шёл домой, как побитый, понурив голову. Кормили гусей вареной, толчёной картошкой, мешая её с конопляной мякиной.

В жукле (жлукта, по-украински), большой деревянной кадушке вёдер на 15, устраивали стирку белья и одежды. Днище жуклы было с «дырками» (отверстиями) мм по 25. На низ жуклы помещали ситцевые рубахи. Сверху, из более грубого материала, посконные рубахи и порты. Проливали горячим щелоком до тех пор, пока из «дырок» днища жуклы не пойдет вода. После этого замоченную одежду прикрывали деревянной крышкой, доливали щелоком и бросали в жуклу раскалённые камни или раскалённую «железку». Сверху «стиральную» бочку прикрывали деревянной крышкой для упаривания содержимого и выведения вшей и гнид из одежды.

 

О строительстве хаты и пище

 

В 1939 г. отец, Григорий Яковлевич, решил строиться. Вместе со свояками и шуринами поехали в лес для выпилки и вывоза брёвен. По пути завернули в домаховский магазин «Винополь». Купили там для магарыча работников 12 шкаликов водки (шкалик – 200 г). Половину выпили в лесу, другую – по приезду из него.

Хату ставили на сваи. Вместо фундамента – завалинки из земли. Пол земляной. Хотя были в М-Кричино в 4-х хатах и деревянные полы. Крышу хатки крыли под солому. Укладывали на стропила снопы, скрепляли их и проливали глиняным раствором. Чтобы глина схватывала солому как можно глубже, били по снопам деревянной «правилкой» с железным крюком на конце. При такой технологии крыша не протекала и хорошо сохраняла тепло на чердаке.

Вход в хату был через сенцы. Справа от них пристраивалась светлица, где не было печки и «грубки». В хате, слева при входе, находилась печь. Справа, от входа, - лавка-конник. В конце лавки - «святой угол» с иконами («образами»).

Хозяин сидел под образами. По другую сторону стола стояла скамья метра 4 длиной. Была и маленькая передвижная скамейка. Когда садились за стол обедать, то взрослым ставилась общая глиняная миска. Для маленьких детей – отдельные миски.

Глиняные миски делали в соседнем Сосковском (с. Алчухи) и Шаблыкинском районах. Оттуда же привозили для продажи горшки. Кувшины с тех мест возили продавать до смерти последних гончарных мастеров в начале 80-х годов.

Ложки были деревянные, которые делали сами. Крашеные ложки покупали у заезжих продавцов. У каждого в семье была своя ложка с наметкою. Если имеешь привычку грызть ложку – сгрыз её, ты ею и ешь! За обеденный стол (или в ужин) сзывали всех, чтобы в печь не лазить за горшками самому. На стол подавали бабушка и мама.

На первое были щи постные, заправленные конопляным маслом. Нечасто, щи, с растолченными в чугуне, мясом или салом. На второе – каша или картошка толчёная. По постным дням они «заправлялись» конопляным маслом, иной раз, молоком снятым или кислым.

В праздничные дни «заправка» была с коровьим маслом. Ели также салаты из кислой капусты с конопляным маслом, тюрю на хлебе и воде. Постоянным напитком был квас с хреном или фасолью.

До войны в семье Васильковых были часы настенные с гирьками, медный самовар и фаянсовый чайник, который заваривали как травами, так и «покупным» чаем. Изредка пили чай с кусковым сахаром.

 

«Сыграй-ка, Ваня, что-нибудь нам на второе!»

 

Большинство жило несытно и постных дней в году, было больше, чем праздничных. Односельчанин Савин Илья Афанасьевич прожил более 90 лет и умер в начале 1980-х годов. До войны он работал завхозом в колхозе, получил в конце года на трудодни 50 рублей, проса много продал. И сделал заказ на гармонь для старшего сына Ивана. Денег не хватило, пришлось ещё проса продать.

Села семья Савиных за стол: поели дружно щи «холостые». Семья большая – сидят, ждут каши. Илья Афанасьевич нашел выход из положения: «Сыграй-ка, Ваня, что-нибудь нам на второе!»…

Объяснение почему Савин И.А. пошёл на такие затраты при столь небогатом положении семьи, можно найти у знатока крестьянского быта писателя Василия Белова: «Гармонь в крестьянской семье передавалась по наследству, её берегли как зеницу ока. По ценности она приравнивалась к ружью, хорошей корове, новой бане, карманным часам или мужскому костюме-тройке. Гармонист, имевший свою гармонь, был первым гостем на свадьбах и праздниках, его угощали как близкого родственника. Девицы упевали его, друзья во время драки заслоняли собою. По игре и по тону, который у каждой гармони был свой собственный, узнавали, кто и откуда идёт на гулянье».

С наступлением весны на «подножный корм» выгонялась домашняя скотина: коровы, лошади, овцы, козы, гуси, утки, куры. Детвора пускалась в поисках чего-нибудь «вкусненького». С таянием снега вылезал хвощ (толкачик), относящийся к ядовитым растениям. У коров, от большого количества съеденного хвоща, наступал паралич ног. А детвора съедала, бывало, и по 1 кг толкачика в день!

В пищу шли: желтый первоцвет (баранчики), щавель, чеснок, липовый лист – всего и не перечислишь. Высушенный липовый лист, воробьятник, толчёные и высушенные зерна конопли добавляли в хлеб. За орехами и ягодами ходили километров за шесть в Промклевский лес.

Изобилия не было и на свадебном столе. Ставился длинный стол с мисками кислого молока, в расчете на 6 человек каждая. Кислого молока (простокваши) на свадьбу заготавливали заранее ведер пять.

На послевоенной свадьбе Федора «Колумбея» («Кузяки» сын, кум Васильковых) Васька Горбатов поперхнулся хлебом, хлебая из миски простоквашу, да и, чихнул на сидевшего напротив «бандита» из Кавелино по кличке «Монах». Тот схватил «за грудки» одной рукой Ваську, занёс над его головою здоровенный кулак: «Целуй с…ка!» и подставил обляпанное простоквашей и хлебной крошкой лицо. Во избежание худшего пришлось исполнить пожелание.

Свадьбу гуляли только свои. Если девка до свадьбы «опозорилась», то это был позор и на семью и на село. Свадьбе предшествовало просватание, где сваты «покупают», а представители невесты «продают» её.

До войны тётка Ник. Гр., Минакова Ульяна Яковлевна (1920-2008), выходила замуж в Домаху за Ивана Сергеевича Козина, сына, погибшего во время Глодневского мятежа Козина Сергея. Во время просватания племянника Колю поставили на лавку и он «наторговал» 6 рублей, немалую по тому времени сумму. На свадьбе пели, пили, но пьяных не было. В 30-40-е годы водку так не пили, как десятилетия спустя. В М-Кричино до войны самогон не гнали. На свадьбу привозили самогон из Захарово (деревня в 3 км восточнее от ж/д станции Комаричи) три четверти (четверть – 3 литра) желто-мутного цвета. На свадьбе веселились как обычно.

Пели застольные песни, заказывали «барыню», «страдания», становились друг за другом в хоровод («коровод»), пританцовывая в такт гармошке, пели по-очереди частушки.

 

О песнях, частушках, кино и ликбезе

 

Веселье на свадьбах, гулянках до войны и после неё, вплоть до нач. 70-х годов, было не от спиртного, а от того, что молодёжь ходила по селу с гармонью и балалайкой. Танцевали, пели песни и частушки.

«На выборы с любой деревни шли с гармонью, песнями, танцами. Сегодняшние выборы, по сравнению с довоенным «голосованием», похожи на похороны! С песнями шли на работу ещё в конце 50-х – начале 60-х годов». «Угасать» песня начала, примерно, с середины 60-х годов.

Частушка, как часть фольклора, продержалась гораздо дольше. Да и сейчас ещё живёт!

Петь в частушках при Сталине всё, что на ум взбредёт, было небезопасно. В 1939-1940 гг. строился большак Дмитровск – Упорой. Строительство дороги не оплачивалось. В качестве трудовой повинности 10 жителей каждой прилегающей к большаку деревни со своими лошадями и быками, повозками, харчем жили в палатках и возили землю для насыпи. Как бы тяжело не было, где молодёжь, там песня, частушка, танцы.

Вот одна дивчина и спела частушку:
«Матушка, родимая, -
работа лошадиная!
Только нет хомута,
да ремённого кнута!»

Время было суровое с расхожей поговоркой: «Не болтай лишнего!» Девчонку «упекли» в лагерь.

Хотя ещё до войны сложили частушку о «вожде народов», вслух её не пели: « Спасибо Сталину-грузину, что всех обул он нас в резину!» У отца Ник. Гр. были валенки с галошами Ленинградской фабрики «Красный треугольник». Резиновые галоши были высокого качества, но не всем доступны по цене. Особенно колхозникам с их безденежьем.

Клуба в М-Кричино до войны не было. Кино показывали в здании начальной школы. Для детей просмотр был бесплатный. С взрослых брали «копейки» за киносеанс. Киномеханик вручную крутил аппарат, поставленный на скамью. По ходу фильма рассказывал о «Выборгской стороне», которую ставили 4-5 раз в месяц.

В школе пионерской организации, как и партийной в селе, не было. Зато на всю школу был один учитель Бабошин Андрей Иванович, родом из Талдыкино. Он вёл 1 и 3 класс один год и, 2 и 4 класс следующий год. Кто оставался на повторное обучение, тот ожидал этого «счастья» целый год. Учебников и тетрадей в школе бесплатно не давали.

Второй учитель Колпнянский Павел Георгиевич, родом из села Волконское, сын священника, появился в м-кричинской школе в 1939 г. При школе работал «ликбез». Вечерами по 2-3 часа обучали безграмотных чтению, письму, счёту. Мать Ник. Гр., Прасковья Яковлевна, обучалась в ликбезе в 1936-37 гг. Как и все женщины и мужчины М-Кричино она научилась читать и писать.

 

Легко ли стать стахановцем…

До войны колхозный овёс косили косой с грабельками в рядок, чтобы овёс там дозревал. Женщины жали серпами. За неимением большего с собой на жниво каждый брал бутылку молока, два яйца, огурец и хлеб – и это на весь трудовой день. Председатель сельсовета Дубцов Иван Васильевич («Ероплан») сагитировал Андрея Семёновича Василькова поддержать почин шахтёра Алексея Стаханова и ударным трудом прославить и себя и родной колхоз. Андрей Семёнович принялся косить овёс с 4 часов утра и к вечеру накосился так, что упал отдохнуть на травку, а встать – сил не осталось.

Обеспокоенные отсутствием главы семьи жена и дети пошли к председателю колхоза Сафонову М.П. Михаил Петрович по кличке «Рябой» поехал за стахановцем «Крюком» и нашёл того лежащим недвижимым в траве. Он помог встать Андрею Семёновичу и привёз его домой на телеге. Вскоре дмитровская районная газета «На колхозной стройке» известила о появлении в районе ещё одного стахановца – Василькова Андрея Семёновича, который за световой день скосил почти гектар, 75 соток, овса. О том, в каком состоянии доставили домой выбившегося из сил ударника труда, газета тактично умолчала.

 

О самогоне и посиделках

 

Самогон гнали кто из картофеля, кто из сахарной свёклы. Прежде чем вожделенная влага закапает их трубки самогонного аппарата, приходилось немало для этого потрудиться. Гнали, как правило, для своих нужд, а не на продажу. У хорошей хозяйки больше 3-х чугунов не имелось, поэтому брали взаймы на время у родственников и соседей.

Сахарную свёклу тёрли на тёрке, натрамбовывали в чугуны, плотно закрыв крышками и замазав их глиной, ставили на два дня упариваться в печь. Печь эти два дня, естественно не топили. Пищу готовить приходилось на грубке, если оная была, или на костре во дворе.

После упаривания свёклу высыпали из чугунков в дерюжный мешок. Мешок клали на лавку, сверху доску. На неё садились 6-7 членов семьи и «давили», выжимая тяжестью своих тел из мешка тёмную жидкость. В «выжимку» добавляли мучную гущу (закваску) для заброда. Свекольную брагу наливали в чан, который стоял в тёплом месте неделю-полторы. После «готовности» браги, гнали самогон на аппарате.

Самым распространённым времяпрепровождением были посиделки. Ребятня, ровесники Ник. Гр., ходили к сиротам Савиным: курили, вечерами играли в карты. Тоже делали и мужики.

Любили собираться у Василькова Г.Я. в «матюгальне». В конюшне у бригадира был «красный уголок», где в будничные дни, в 6-7 часов утра, он раздавал наряды на работу. Если Григорий Яковлевич получал «Крестьянскую газету», то нередко читал её мужикам до 11-ти утра.

«Политпросвещение» не проходило даром. Уже перед войной имя Гитлер стало нарицательным. Так стали называть «непутёвого» (бодливого) быка или задиристого гусака, гонявшегося за детьми. Если на посиделках отсутствовал умелец-рассказчик былей и небылиц, то просто сидели, курили. Изредка, кто-нибудь что-то «изрекал».

Чмутова Валентина Филипповна, 1930 г.р. из Вятской губернии, смотритель музея «Партизанской славы» под Брянском, рассказывала (автору) в нач. 80-х годов: «Сидят мужики у нас дома вечерами, молчат. Курят – лампу керосиновую почти не видно! Время от времени отхаркиваются или сморкаются. Плюют не на глиняный пол а, чтоб грязи не было, на печь. А мы с сестрой лежим на печи и смотрим. Утром соскребаем засохшие плевки и сопли. Не возмущались, думали, что так и надо». Женщины на посиделках, кроме праздников, пряли, пели песни.

 

О праздниках и драках

 

Праздники отмечали как советские, так и религиозные, престольные. 7 ноября (25 октября 1917 г. по старому стилю) или «Октябрьскую» – день Великой Октябрьской социалистической революции. Первомай – 1 мая, день международной солидарности трудящихся. По таким случаям проводили митинг около м-кричинской школы.

Председатель колхоза или бригадиры Сафонов Степан Михайлович, Амелин Григорий Емельянович, Сафонов Михаил Петрович («Рябой») выбирались в почётный президиум. Читались доклады о международном и внутреннем положении, о хозяйственных делах. Потом собирались по бригадам в хаты.

В колхозе к советским праздникам резали барана, теленка, женщины пекли пироги. Была и «выпивка», гармонь с песнями и «барыней»! Не обходилось и без драк. В 1937 г. «на Октябрьскую», праздник Великой Октябрьской социалистической революции, в Домахе отец Дубцовой Натальи Яковлевны (по-уличному «Талечка») Яков Голяков был зарезан в пьяной драке.

Вину на себя взял Романов Михаил Иванович 1916 г.р. Срок отбывал на Беломорканале. Там же научился «шоферить». С началом войны попросился добровольцем на фронт. Как бывший «зэк» попал в штрафбат (штрафной батальон) шофёром. После войны работал шофёром в Домахе. Его брат Фёдор Иванович Романов (1928-1978) был в 70 годах председателем Домаховского сельсовета. Умер Михаил Иванович в г. Херсоне в возрасте 90 лет.

Религиозные праздники отмечали кто, как мог. При проведении коллективизации и образовании колхоза расстались с «пережитками прошлого»: церковь превратили в колхозный склад. Детей всё же тайно крестили поздним вечером или ночью.

Ник. Гр, крестил бывший дьячок (священников всех выслали) из Домахи. Его племянник Луканцов С.Е. (1927-1997) школьный учитель. На крестины собирали 5-6 маленьких детей в хату, где уже была приготовлена лохань для купания и крестики. Крестины, как значимое событие, «обмывали». Возможно, это сказалось на судьбе дьякона-«попа» (по-уличному Козёл), он «спился» ещё до войны.

На Пасху все женщины ходили в церковь с. Радогощь за 12 км от М-Кричино. Возвращались оттуда с пением «Христос воскреси». На утренней зорьке, в тишине, это звучало по-особому красиво.

М-кричинская деревянная церковь сгорела в 1935 г. Колхозный сторож, дед Фёдор Никанорович Калинов 1895 г.р. (по-уличному «Шталец») охранял колхозный склад. Ночью вздумал полезть на потолок за поповскими ризами, крестами и «золотом». В руках он держал фонарь «летучая мышь» и был пьян. Случился пожар и церкви-склада не стало.

В престольный праздник «Егорий» (летний – 6 мая, зимний – 9 декабря) до обеда колхозники «делали вид», что работают. А после обеда все были пьяны. «На престол» в обычае ходить в гости к кумовьям, друзьям, родственникам. Принимающая сторона должна угощать «от всей души». Престольный праздник был как своеобразный «день села».

Случались драки и на престольные праздники. Так в Домахе на «престольную Николу» могли «поцапаться» между собой ребята из колхоза «Сталинский путь» (северная часть Домахи) и колхоза им. Яковлева (переименован в «Рассвет» в 1937 г), расположенного по южному берегу ручья Рябиновка. Дрались на праздники и в М-Кричино между собой и, раз в месяц, с ребятами из Кавелино. С домаховцами «цапались» редко, а после войны и вовсе «мир» настал.

В Домахе было много женихов, а в Б-Кричино – невест. Пойдут ребята с гармошкой туда, глядишь и драка затеялась! И до ножей доходило. Но не стреляли друг в друга, хотя после войны было из чего.

 

Лекари и знахари

 

На Калиновский посёлок, в участковую больницу, обращались за терапевтической помощью, а в случае родов к врачу Работской Анне Яковлевне. Но бывали случаи, когда врач отсылала больного к бабке Фёкле или к тётке Сумакова М.Ф. (1925-2002) Варваре Дмитриевне Финаковой (по-уличному «Нахалка»).

«Нахалка» бралась лечить людей от всех болезней, а пуще всего «от сглаза», «порчи», «рожи». Лошадей – от «чемера». Если лошадь катается с боку на бок и не встаёт, или стоит понурая, определяли – «чемер закатал»! В таких случаях шли к бабке Фёкле или к «Нахалке».

Те водичку «заговаривали» и окропляли ею больных животных. Помогало, но не всегда. По Вас. Белову: «Знахарь, или знаток в понимании неграмотного (в основном женского) люда означал человека знающего, которому известно нечто таинственное, недоступное простым людям. Солидные мужики относились к знахарству терпимо, но с добродушной издевкой. Вроде бы верили в знатока, и не верили. Знаток чаще всего был женского рода, но когда-то в древности имелось много мужчин-колдунов. Колдун – значит посредник между людьми и нечистой силой, человек, пользующийся услугами бесов. По народному поверью, колдун, или знахарь, не может умереть, не передав предварительно своё «знатье» другому человеку. Грамотные и глубоко верующие не признавали знахарства, официальная церковь также боролась с этим явлением. Но как трудно представить деревню или волость без своего дурачка-блаженного, так невозможно её представить и без своего знахаря!»

В случае кастрации жеребца обращались к коновалу из села Домахи по фамилии Козин (по-уличному «Синайский»). Вместо присыпки для ран, он использовал махорочный пепел от цигарки. «Само слово коновал подсказывает, чем занимались эти люди. Свалить коня с ног, чтобы сделать из него мерина, дело отнюдь не простое. Кроме недюжинной силы, у коновала должно быть особое, только ему присущее отношение к животным, сочетающее в себе и любовь и безжалостность. Коновалы лечили домашних животных. Но первой их обязанностью, конечно, было легчение, иными словами, охолащивание жеребцов, быков, баранов и поросят, ведь неохолощенные самцы были опасны и неспокойны. «Выбегиваясь» они плохо нагуливали вес. Коновал, если он уважал себя, умел сводить лишаи специальными травами и мазями, выводил из кишечника глистов, делал примочки, промывал и обрубал копыта, прокалывал животному брюхо, чтобы выпустить скопившиеся газы, вставлял кольца в ноздри быков, отпиливал рога бодливым коровам и т. д.» (Вас. Белов «Лад»)

 

ГЛАВА II: ВОЙНА И ОККУПАЦИЯ - «ПО КОЛЕНО В РУДЕ БУДЕМ…»

«Чему радоваться? Это ж война!»
«За провокацию знаешь, что бывает?»
Полковник не ожидал его увидеть
«Матка, камрад эссен!»
Новые порядки
Никто не знал, откуда он
«Прячься партизан! Застрелю!»
«Всё равно они нас расстреляют»
Когда убегают от судьбы
«Давай поменяемся местами!»
Такие разные судьбы
О немцах
«Узнают – убьют!»
«Эсесман, матка!»
О любителях лягушек
О кузнецах
Когда спички и соль в цене
Катька-Ягодка
О тифе
Операция «живой щит»

 

«Чему радоваться? Это ж война!»

 

Отца забрали в армию до войны, в марте 1941 г. Служил Григорий Яковлевич Васильков в Литве, г. Шауляй. Затем перевели в Поневежск, где он погиб при налёте авиации. Последнее письмо от него получили 17 июня 1941 г. Он писал: «На днях что-то будет. Перелетали немецкие самолёты на нашу территорию, но были сняты».

В дождливый день 24 июня 1941 г. председатель Домаховского сельсовета Дубцов Иван Васильевич, по прозвищу «Ероплан», проводил митинг по случаю объявления войны.

Иван Васильевич был высокого роста, носил галифе, заправленные в сапоги, гимнастёрку, подпоясанную ремешком, командирский картуз на голове с удлинённым матерчатым козырьком.

Малокричинец Васильков Иван Дмитриевич позвал на митинг дядю Ник. Гр. по матери, Минакова Егора Яковлевича: «Пошли радоваться!» Тот, воевавший в «финскую» ответил: «Чему радоваться? Это ж война!»

За такие, невзначай сказанные, слова судьба словно покарала Ивана Дмитриевича. В войну погибла вся его семья. Жена и дочери, когда в 1943 г. вернулись из немецкой эвакуации, в своей хате подорвались на минах.

Дубцов («Ероплан») говорить умел: «По колено в руде (крови) будем, но защитим Советскую власть!» Мужчин стали призывать в военкомат и за неделю село словно опустело.

Уже 27 июня 1941 г. немцы бомбили ж/д. ст. Комаричи. Потом фашистские самолёты пролетали высоко в небе в сторону Орла.

1 октября 1941 г., когда м-кричинцы копали картошку, на западе была слышна канонада. По рассказам моей матери Тишиной (Прохоровой) Веры Михайловны 1923 г.р. как раз 1октября 1941 г. немецкие танки и пехота атаковали наших солдат на лугу близ с. Игрицкое и с. Лугань, расположенных на р. Усожа. В небе над ст. Комаричи шёл воздушный бой.

Только Коля Васильков тронул быков, впряжённых в телегу с собранной картошкой, как «ахнуло» со стороны Лопандино. Взорвали, как потом выяснилось, сахарный завод, построенный ещё в 1898 г.

В этот день бабы из М-Кричино на подводах повезли обмолоченное зерно в заготконтору ст. Комаричи. Заехали на зерновые склады, стали разгружаться и носить по трапу мешки на спине. Вдруг на территорию зерноскладов въезжает немецкая машина из неё выскакивает офицер и начинает что-то командовать. Бабы в испуге всё побросали и, где пешком, где бегом добрались до М-Кричино.

Когда война началась председателем колхоза «Рассвет», объединявший южную сторону Домахи и М-Кричино, был Королёв Михаил Филиппович (1907-1978).

Королёва М.Ф. призвали в армию, и он воевал в 1941 г. под Москвой в должности младшего лейтенанта. Был ранен, попал в окружение и плен. Под Ельней Смоленской области размещался лагерь для военнопленных, где и оказался Королёв М.Ф.. Немцы спросили, кто может класть печи. Королёв вызвался на эту работу печником.

После выкладки печи, немцы приказали раздевать военнопленных догола и «выпаривать» в ней их завшивевшую одежду. Среди пленных нашёлся один земляк из д. Любощь. Он попросил Королёва М.Ф. пропустить его в баню в нижнем белье.

Спустя годы, в середине 60-х, когда Михаил Филиппович был в должности инженера-строителя колхоза, «земеля» донёс в «органы», что Королёв служил у немцев в крематории. Люди из органов приехали, допросили, проверили и оставили дело без последствий. Выяснилось, что никакого крематория под Ельней во время оккупации не было…

 

«За провокацию знаешь, что бывает?»

 

Замом предколхоза, а потом и председателем был Сафонов Михаил Петрович (1909-1942), здоровый, высокого роста и рябой. «Рябой як башмак!» по выражению одной хохлушки. Так и прилепилась к нему эта кличка.

Прибежали бабы к Сафонову, одна ему и говорит: «Сват! Немцы в Комаричах!» А он в ответ: «Ты что!? за провокацию знаешь, что бывает?» Решили проверить, и пошли в сельский совет звонить в райцентр. Оттуда ответ: «Дмитровск занят немецкими войсками».

Тогда Жидков Иван Захарович, предколхоза «Рассвет», «Рябой», колхозный счетовод, бригадир Лунёв Егор (дед Лунева Анатолия 1948 г.р.), оставленный по «броне», Новиков Илья Андреевич, зам председателя сельсовета забирают деньги из колхозной кассы и едут на конях в сторону Работьковского спиртзавода, где по слухам был какой-то штаб нашей воинской части. Здесь беглецов-начальников задерживают и, так как, документов (паспортов) у них нет, садят в подвал. К счастью, утром на допросе их узнал Поздняков, член бюро Дмитровского райкома партии. От ареста кампанию начальников освободили и отправили на Тамбов, в эвакуацию.

Сафонов М.П. («Рябой») и дед Лунева погибли в войну. И.А. Новиков был в действующей армии и в 1943 г. вернулся в Домаху. Ещё в первую мировую войну он воевал в русском легионе во Франции. Везли туда русских солдат на французском корабле. Во время пути французской команде давали по чарке рома. Французы были трезвы, а наши почему-то пьяны. Потом, когда ром стали давать и русским, число пьяных резко сократилось.

Узнав, что немцы заняли Дмитровск, все председатели колхозов уехали. Григорий Павлович Козин (отец «Тюленя») 1895 г.р. ушел добровольцем в армию в 1941 г., хотя призыву не подлежал. Всю войну он проработал на Урале.

 

Полковник не ожидал его увидеть

 

Балалаев Иван Петрович (1918-1997), тесть Ник. Гр., срочную службу служил пограничником в Брестском округе. Когда началась война, были в лагерях на сборах.

Начальники, бросив на произвол судьбы рядовых, «драпанули» на машинах кто – куда.

В составе отступающих войск Иван Петрович добрался в 1941 г. до Дмитровска, потом до Мценска. Отпросился у своего полковника-пограничника съездить домой на один день – повидать родных. Здесь он узнал, что Дмитровск, как и Орёл, занят немцами, и надо добираться окружными путями до г. Мценска.

На обратном пути в Мценск заехал на Работьковский спиртзавод. Директор спиртзавода дал две четверти спирта (6 л). Когда вернулся в Мценск со спиртом, полковник не ожидал уже его увидеть. Думал, что Иван Петрович искал удобный случай дезертировать.

После отступления наших войск из Мценска Иван Петрович был переведён по службе сначала в Архангельскую область, потом в блокадный Ленинград. Окончание войны встретил в звании капитана.

В 1947 г. на Ивана Петровича поступил донос о том, что дед Балалаева служил в жандармерии г. Дмитровска. После года службы на финской границе Балалаев И.П. уволился и вернулся к своей довоенной учительской профессии в село Волконское.

Рядом со школой стояла уцелевшая в военное лихолетье достопримечательность села: деревянная церковь без единого гвоздя. Видимо такое соседство не устраивало чиновников от идеологии. Церковь разобрали и отвезли в село Морево, где брус и брёвна от неё растащили на хозяйственные постройки.

Согласно сведениям краеведа Музалёва: «Церковь рождества Богородицы в селе Волконске была построена, по рассказам местных старожилов, лет 250-300 назад в селе Глоднево, а в 1799 году пересена в Волконск».

Иван Петрович в начале 90-х, после смерти супруги, уехал в Петрозаводск к сыну, который закончил здесь мореходку. Как участнику войны Ивану Петровичу дали квартиру в столице Карелии…

 

«Матка, камрад эссен!»

 

3 октября 1941 г. немцы заняли Орёл. Незадолго до их прихода, успели расстрелять в Орловском централе политзаключённую Марию Спиридонову, лидера левых эсеров, входящих в состав Советского правительства в 1917-18 гг.

По рассказу Янченко Петра Афанасьевича (1918-1991), машиниста паровоза, эвакуировавшегося в Тамбов проездом через Орёл, 1 октября 1941 г. в городе было много наших войск. К концу дня, при выезде из Орла, он попал под немецкую бомбёжку. С захватом немцами Орла 3 октября и Брянска 6 октября 1941 года попали в окружение примерно 200 тысяч наших солдат и офицеров.

Днём над сёлами кружил немецкий самолёт. По ночам, в основном через Б-Кричино и М-Кричино, выходили «окруженцы» в сторону Курска. Как-то октябрьской ночью дядя Ник. Гр., Минаков Я.Я. был проводником у целого подразделения человек в 300.

10 октября 1941 г. из села М-Кричино был виден большак Упорой – Дмитровск, по которому шли колонны танков и машин. Машины были на полугусеничном ходу. Несколько из них завернули в М-Кричино. Настреляли целую машину гусей и свиней. В М-Кричино была свиноферма «рамбуловских» (породистых, крупных) свиней. В отличие от колхозных коней и коров их не успели угнать в эвакуацию, и они пошли немцам на «шашлык»…

В конце октября 1941 г. часов в 8 утра пришел в хату к Васильковым немец с автоматом на груди, с засученными рукавами и красными от холода руками. Он привёл с собой 3-х наших пленных. «Матка, камрад эссен!» Мать только чугун с супом из печи достала. Покормила. Немец привёл еще 3-х пленных в мокром обмундировании. Они суп доели. Из разговора за столом узнали, что «окруженцы» попали в плен при переходе речки Расторог вброд. Пленных потом конвоировали на Дмитровск…

 

Новые порядки

 

Немцы приказали выбрать старосту. Избрали сходом Савина Илью Афанасьевича. Он был в плену в 1-ю мировую войну и знал немецкий язык. Стали записывать в полицию. Кто отказывался - били шомполами.

Землю раздали в единоличное пользование. Лошадей расхватали ещё раньше, как только узнали о бегстве колхозного начальства. Прошло 12 лет от начала коллективизации, так что некоторые брали прежних своих сивых, гнедых, вороных…

Объединились по дворам: 5-6 хозяйств, по принципу родства, соседства, симпатий, общих интересов. Обрабатывали и убирали наделы совместно.

Это было возрождением прежних артелей и ТОЗов (товариществ по совместной обработке земли), существовавших до революции и коллективизации.

Немцы установили налог один центнер зерна с души. Был также налог в пользу немецкой армии - одна корова с 10 дворов. Под этот налог попали, прежде всего, жёны «активистов» Советской власти.

Так у жены Сафонова М.П. («Рябого»), Прасковьи Климентьевны, хотели забрать корову. Старостой уже был Савин Михаил Андрианович, бывший колхозный пасечник и хороший бондарь. Савин Илья Афанасьевич из «мягкотелости» ушёл с должности, так как «трудно решал» вопросы снабжения немецкой армии.

Егор Яковлевич Минаков, дядя Ник, Гр. по матери, имел 4-х детей и с 1936 г. жил в старой хате-завалюшке. Он предложил вместо коровы Прасковьи Климентьевны свою корову. Взамен этого отдать ему пустующую хату при бывшей колхозной конюшне. С согласия схода селян староста согласился на такой обмен коровы на хату.

 

Никто не знал, откуда он

 

В Хуторе Михайловском (Сумская область, км 250 от М-Кричино) был лагерь для военнопленных. По их словам работали как волы, а кормились раз в день банкой плохого проса.

Беглые пленные и «окруженцы», человек 25 выходцев с Урала, жили и работали в М-Кричино за харчи. Среди них офицер Сергей, политработник Володя.

Летом 1942 г. пришла бумага – всех бывших пленных в полицию. Они посовещались между собой и 23 человека решили уйти в партизаны к Федосюткину, бывшему 1-му секретарю райкома партии г. Дмитровска, в долбенькинский и промклевский лес. Один из военнопленных ушёл в полицаи, другой, заболев тифом, остался в селе.

Политработник Володя отказался быть под началом Сергея и ушёл ночевать к дяде Ник. Гр., Егору Яковлевичу Минакову, который был связным у партизан. На следующий день Сергей вернулся с частью своих товарищей к Егору Яковлевичу. Тот ответил, что Володя ночует не у него, а у ухажёрки (сожительницы). Сергей попросил Егора Яковлевича позвать Володю и, когда тот появился на пороге входной двери, ни слова не говоря, выстрелил и убил его. Володя похоронен на м-кричинском кладбище как неизвестный солдат. Никто не знал его фамилии, откуда он…

 

«Прячься партизан! Застрелю!»

 

Партизаны действовали по ночам. Осенью 1942 г. они подпилили б-кричинский мост, а сын «Кузяки», Николай Кузьмич Васильков, срезал два пролета кабеля метров 500 телефонной линии Дмитровск – Комаричи и увёз к партизанам.

«Еще в начале октября 1941 года стал создаваться Дмитровский партизанский отряд. Его ядром стали девять коммунистов во главе с секретарём райкома партии А.Д. Федосюткиным.

Базой партизан стали леса Сужой Хатыни. Руководил отрядом Федосюткин. Окончив лесной техникум, А.Д. Федосюткин долгое время работал директором леспромхоза. В 1940 году коммунисты района оказали высокое доверие Андрею Дмитриевичу, избрав его первым секретарём районного комитета партии. Вместе с Федосюткиным в отряд пришёл Ф.Р. Рудых, работавший до войны председателем райисполкома. Рудых стал комиссаром отряда».

В мае 1942 года был создан Центральный штаб партизанского движения во главе с маршалом Ворошиловым и секретарём ЦК ВКП(б) Белоруссии Пономаренко для координации своих действий с командованием Красной Армии. Ещё ранее в зимой 1941 – 42 гг. для активизации действий партизан в Орловскую и Смоленскую область через линию фронта направляется отряд Д.Н. Медведева. Он помогает командирам партизанских отрядов Брянских лесов установить авиа и радиосвязь с «Большой землей». При возвращении назад и переходе через линию фронта Медведев был ранен и вместе со своим адъютантом Николаем Королёвым пленён тремя немцами на опушке леса. Двое немцев остались охранять партизан, а один спустился в блиндаж для доклада офицеру. Королёв до войны был чемпионом СССР по боксу в тяжёлом весе и, воспользовавшись ситуацией, «нокаутировал» своих охранников. У одного из немцев выхватил гранату из-за пояса и метнул её в блиндаж. Затем, взвалив раненого командира на плечи, скрылся в лесу…

По рассказу пулемётчика Костина из партизанского отряда им. Кравцова в конце 1942 года командиры наиболее активных партизанских соединений были приняты в Кремле Сталиным, Ворошиловым и Пономаренко. На вопрос Ковпака С.А. «когда будет открыт второй фронт нашими союзниками», Сталин ответил: «Вы – наш второй фронт!» После приёма гости вдруг обнаружили отсутствие пропусков для прохода через кордоны кремлёвской охраны. Выход нашёл сметливый Ковпак. Построились в «колону по двое», и представительный, под два метра, Михаил Дука под «раз-два, левой» вывел партизан из территории Кремля…

Дуке весной 1943 года доставили пленённого немецкого майора, как потом оказалось, с документами, касающимися операции «Цитадель». Офицер отказался отвечать на вопросы, пока ему не вернут его форму. Дука «гаркнул» так на своих подчинённых, что те, со слов Костина «быстрее немца одевали, чем раздевали!»

Командир партизанского отряда им. Кравцова Дука М.И. в 1943 году получил звание Героя Советского Союза, и ему было присвоено звание генерал-майора. В конце 1946 года он стал начальником Одесского военного округа, сменив там опального к тому времени маршала Жукова. В настоящее время одна из центральных улиц Брянска носит имя героя-партизана.

Звание Героя Советского Союза было присвоено и навлинскому партизану-подрывнику Ижукину Алексею Ивановичу. Он изобрел «мину-нахалку», которая представляла собой скреплённый дощечками тол в достаточном количестве или толовые шашки с детонатором натяжного действия. После проезда немецкого патруля на дрезине по железной дороге, следом шёл воинский эшелон. В последний момент Ижукин выскакивал из засады, бежал наперерез паровозу и ставил свою мину на рельсы. Кроме дерзости, нужна была расчётливость и хладнокровие. Подрывник Дмитрий Дзынов при постановке такой мины погиб, но ценою собственной жизни пустил вражеский эшелон под откос неподалёку от станции Погребы. На месте гибели партизана близ железной дороги стоит скромный обелиск…

Со слов моей матери Прохоровой (Тишиной) Веры Михайловны 1923 г.р. родом, из Игрицкого, 1 октября 1941 г. раненые и «окруженцы» из 13-й советской армии были размещены в школе и по хатам жителей с. Игрицкое и с. Лугань Комаричского района Орловской (Брянской с 1944 г.) области.

По её рассказам именно в это время начинается организация партизанского отряда «За Родину» Трощенкова П.Д. Тогда же вокруг села старостой Юдиным (он «работал» на партизан) были выставлены посты самообороны.

Под годовщину «Октябрьской» пришли из леса партизаны и провели торжественный праздничный митинг в селе Игрицкое. В декабре 1941 г. во главе партизанского отряда «За Родину» становится бывший 1-й секретарь Комаричского райкома партии Сидоренко Алексей Исаевич, во главе п/о им. «Чкалова» - Балясов Михаил Васильевич, п/о им. «Молотова» - Арсёнов Кондратий Васильевич.

Был отряд, состоявший из девушек-комсомолок. Они отказались от опеки со стороны мужчин и выбрали из своих рядов командира и комиссара. К сожалению, в одной из «хозопераций» (так называлась добыча запасов продовольствия), девичий отряд попал в засаду и был полностью уничтожен полицаями.

В январе 1942 г. в село пришли отряды Сабурова, а затем Ковпака. Ковпаковцев жители села Игрицкое встречали хлебом-солью, чем весьма удивили и порадовали их командира Сидора Артемьевича. Совместно с другими партизанами эти п/о совершили налёт на немецко-полицейский гарнизон посёлка Локоть. В результате партизанского рейда полицаи понесли потери, был убит обер-бургомистр Воскобойников…

В мае 1942 г. карательный отряд мадьяр и полицаев атаковал с. Игрицкое. У партизан была пушка, бой шёл два дня, пока не закончились снаряды и патроны. Партизаны отступили, многие жители ушли с ними в лес. Из тех, кто остался, каратели расстреляли 60 человек. Одного старика подняли на штыки. Его дочь от такого жуткого зрелища сошла с ума.

До января 1943 г. в Игрицком стоял гарнизон полицаев, пока партизаны не отвоевали село. Причём полицейские одного из дзотов сдались в плен. К лету 1943 г. число перешедших в партизанские отряды полицейских, даже иногда превышало численность партизан, что вызывало определённые опасения. Полицейские были, в основном, из бывших военнопленных и «окруженцев»…

В январе 1943 г. п/о им. «Чкалова» и «Тимошенко» совершили дерзкое нападение на ж/д станцию Комаричи, освободили заключенных из тюрьмы (ныне здание сзади памятника-пушки). Партизан Астахов Илья ворвался в здание вокзала и открыл огонь из автомата по находившимся там немцам, но ответными выстрелами был сражен насмерть. Партизанам не удалось прорваться к деревне Пигарёво (3 км южнее Комаричи), где находились сильный полицейский гарнизон и водокачка подачи воды на станцию для паровозов.

Карательный отряд из немцев и полицаев в январе 1943 г. вновь заняли Игрицкое. Жителей под конвоем погнали в д. Лагерёвка и с. Бобрик (7 км северо-восточнее сёл Игрицкого и Лугань). По пути одна женщина несла на руках грудного ребёнка, другая вела сына за руку. Идти по снегу с детьми было тяжело, и они отставали от других. Одна из матерей попросила оставить их на дороге. Немец-конвоир застрелил мальчика, а мать ударами приклада погнал дальше…

Тетя моей матери шла по этой дороге с двумя сынами-двойняшками: Шурой и Лёвой Якунинами. Полицай сказал шестилетнему Шурику: «Прячься партизан! Застрелю!» Тот испугался и спрятался в сарайчике, стоявшем при дороге, недалеко от деревни. Полицай выстрелил и попал мальчику прямо в лоб…

 

«Всё равно они нас расстреляют»

 

В 15-17 км южнее ст. Комаричи находится село Угревище. В конце ноября 1942 года со стороны села Опажа и деревни Мостечня (до революции 1917 г. между тремя этими селами была общинная дубовая роща) появились цепи карателей. Связные и разведчики партизан, проживающие в Угревище, заметались в поисках выхода. В горячке и спешке не нашли ничего лучшего как спрятаться в копнах соломы на поле. Только что выпал снег и карателям не стоила труда по следам найти и пленить беглецов.

Их привели в село, выстроили и на глазах у родственников и односельчан начали расстрел. Шматков Михаил Матвеевич (прим. 1918 г.р.) стоял напротив мадьярского офицера. Когда тот поднял пистолет и выстрелил, Михаил, на мгновенье, опередив мадьяра, упал лицом вниз. Пуля попала в живот, но Шматков был в сознании. Он слышал, как офицер передёрнул затвор и приставил пистолет к его голове. Щёлк! Осечка! Повторное передергивание и вновь осечка.

Мадьяр пнул раненого сапогом в лицо, но Михаил Матвеевич сдержался и признаков жизни не подал.

Каратели зажгли хаты расстрелянных, а жителей села погнали за 10 км в село Шарово.

Михаил лежал на снегу ничком и не подавал признаков жизни до тех пор, пока на нём не загорелась на спине верхняя одежда. Ничего не видя в едком удушливом дыму, он куда-то пополз и провалился в нужник (сортир). Спину перестало жечь, но и выбраться отсюда самостоятельно он не мог.

Лишь через сутки возвратились родственники, чтобы похоронить убитых и, заслышав стоны, вытащили Михаила из зловонной ямы. Пуля прошла по касательной, не повредила кишок и он, на удивление соседей и на радость родственникам, быстро пошёл на поправку.

Жена Михаила Матвеевича присутствовала при расстреле мужа, будучи беременной. Одной рукой она держалась за живот, а другой облокотилась на чьё-то плечо. Когда в 1943 году родилась дочь Валя, то у неё на пол-лица было родимое пятно. Носили к бабке выговаривать и, от родимого пятна не осталось и следа.

В феврале 1943 года, когда наши заняли Севск, в селе Угревище появились немцы. Шматков М.М. с товарищами решили спрятаться от «греха подальше» на окраине села у односельчанина, тоже связанного с партизанами. Тот спустил их в погреб по лесенке, накрыл сверху крышкой и забросал сверху навозом. Для пущей маскировки.

Немцы же именно здесь решили устроить оборону от возможного наступления наших войск. Хата стояла на высоком берегу р. Усожа. Фашисты заставили хозяина разбросать навоз и установили пулемёт прямо на крышке погреба. Прятавшиеся в погребе вскоре почувствовали, что дышать им стало трудно. То ли отдушина в сильные морозы заиндевела и покрылась наледью, то ли навозом её забросали. Посовещавшись шёпотом, решили, что лучше умереть от удушья, чем подняться наверх и быть расстрелянными немцами.

Попрощались и стали ждать конца. Но один из товарищей Шматкова не выдержал нехватку воздуха, вскочил, стал кричать и стучать палкой в крышку погреба. Немцы завозились, открыли погреб и скомандовали выходить. В их речи между собой часто слышалось слово «партизанен». Последовал приказ зайти в пустующую хату.

Здесь, что называется, «инициативу в свои руки» взял Михаил Матвеевич. «Мужики, всё равно они нас расстреляют. Рядом речка, кусты. Кто-нибудь да спасётся. Я скомандую: раз, два, три и – кто в окна, кто – в дверь!» Никто не спорил, согласились.

Приготовились и кинулись разом из дома. Стрельба, автоматные очереди, крики. Шматков замешкался на секунду, заметался от окон к дверям и остался один в хате. Выстрелы прекратились. Михаил кинулся к печи и протиснулся в щель под неё. Немцы зашли, что-то «погырчали» по-своему и, оставив дверь открытой, ушли.

Стоял март месяц с легкими. Два дня не вылезал из-под печи Михаил, пока не вернулся хозяин и, стало ясно, что немцы село покинули.

После освобождения и прихода наших, Михаил Матвеевич был призван в действующую армию, в саперные войска. Вернулся домой цел и невредим.

 

Когда убегают от судьбы

Не смиряясь перед силой обстоятельств, иногда удаётся спастись от безнадёжной участи. В селе Блистова Новгород-Северского района Черниговской области кое-кто к приходу немцев подготовился заранее. Жительница села «Кавуниха» вместе с подругой встречали их «хлебом и солью» в сентябре 1941 года на околице села.

Не всем односельчанам это понравилось. Коммунисты и советские колхозные активисты тёмной осенней ночью пришли из лесу и совершили расправу. «Кавуниха» и её ретивая подруга были расстреляны: одна около дома, другая на сеновале. Об этом печальном событии на «Телегузовке» (западный косяк села) напоминает большой железный крест, установленный в конце 80-х годов прямо на огороде, где была расстреляна мать «Кавуна» (её сын Телегуз Сергей Захарович – тоже «Кавун»)…

Родственники расстрелянных женщин в долгу не остались. Вскоре немцы арестовали семьи блистовских партизан и объявили, что если те добровольно не сдадутся, то заложники будут расстреляны. После этого из лесу пришли 10 человек во главе с бывшим «сельским головой». Вынужден был добровольно сдаться в плен и Марохонько Степан, один из исполнителей приговора над «хлебосольными» односельчанками.

Немцы приказали партизанам разуться и раздеться до исподнего, дали каждому лопату и заставили копать могилы неподалёку от колхозных коммор (складов). Сами с автоматами встали на «груду» (бугру).

Когда могилы были почти выкопаны, неожиданно один из партизан «Жарый» (Ловицкий Иван примерно 1920 г.р.) бросился бежать к колхозным конюшням. Немцы застрочили из автоматов, но Ловицкому, в отличие от своих товарищей, удалось скрыться и спрятаться до ночи на чердаке у одного из жителей «Абиссинии» (восточный косяк села Блистовы). После войны Ловицкий женился на троюродной сестре моего (автора) тестя, Шульги М.Д. работал колхозным бригадиром и умер в середине 90-х годов, прожив 75 лет…

О другом, подобном случае бегства от, казалось бы, неизбежного, мне рассказывала моя мать Прохорова (Тишина) В.М. 1923 г.р. Будущий муж её сестры Раи, Паршин Иван Сергеевич (1926 (25)- 1980) из деревни Жадино Комаричского района был связным и разведчиком у партизан. Когда об этом узнали полицаи, то они его арестовали и повезли на санях в Локоть. Стоял поздний март 1943 года. Полицаи для согрева «подкрепились» самогонкой и ехали, разговаривая меж собой и, не оборачиваясь назад. Ивану удалось освободить руки от пут верёвки. Был он дюжий парень, коренастый, широкий в плечах с увесистыми кулаками. Бросившись на полицаев, он «нахлобучил» им обеим «по первое число», а потом побежал по мартовскому глубокому и рыхлому снегу к лесопосадке. Не сразу полицаи пришли в себя и открыли стрельбу. Беглецу посчастливилось остаться невредимым и скрыться. После Иван Сергеевич воевал танкистом, войну закончил в офицерском звании. Служил в послевоенной Германии, научился неплохо понимать и говорить по-немецки. Вышел на пенсию в звании майора. Умер и похоронен в городе Владимире-Волынском Житомирской области (Украина).

 

«Давай поменяемся местами!»

 

В мае 1943 г. немцы окружили в 10-км кольцо партизан Комаричского и Суземского районов. Партизаны, рассредоточившись мелкими группами и поодиночке, выходили из окружения. Часть из них, засевши в траншею, прикрывала отход своих товарищей. Кончались патроны, и приходилось спешно отступать. Шедший по траншее впереди моей матери партизан предложил: «Вера, давай поменяемся местами!» Только они сделали это, пуля сразила его… Мой дядя по матери Тишин Владимир Михайлович (1929-1944) плавать не умел и чуть не утонул, когда прорываясь из окружения вместе с другими партизанами, переходил речку вброд. Спасшись и придя в родное село, он не мог удержаться перед сверстниками, чтобы не похвастаться, что был ординарцем у самого командира партизанского отряда. Это дошло до полицаев, и они его арестовали. Спас дядю Володю полицейский из бывших пленных, родом из Питера. Вместе с ним они ушли к партизанам в Белоруссию…

В августе 1943 г. партизаны вновь активизировали свою деятельность на железной дороге Суземка – Холмечи. Подрывать рельсы на железной дороге посылали бывших полицаев, которые в 1943 году большими группами стали переходить на сторону партизан. Моя мать Вера и её сестра Рая (1925-2007) обижались на командиров, что их опытных подрывников и комсомолок не направляют на боевое задание…

Вот сведения о действиях партизан в этот период из трофейных немецких документов: «За последние 3 месяца партизаны 250 раз взрывали железнодорожную линию Брянск – Комаричи. В Брянских лесах воевать с русскими трудно, так как много партизан, которых до сих пор не удалось поймать» (обер-ефрейтор Пауль Герман, 266-й пехотный полк, 72-я пехотная дивизия). «Оценивая обстановку, сложившуюся на Орловском и Курском направлениях, бывший начальник транспортной службы группы армий «Центр» Г. Теске писал: «В мае 1943 года в результате усилившихся действий партизанских отрядов стала невозможна какая-либо планомерная работа на тыловых коммуникациях». По признанию того же Теске, в июне 1943 года пути сообщения группы армий «Центр» оказались ещё в более тяжёлом положении. Партизаны подорвали на этих коммуникациях 44 железнодорожных моста, 298 паровозов, 1223 вагона, 588 раз прерывали движение на участке железных дорог на 12 часов, 114 раз – на 24 часа, 44 раза – более чем на 24 часа. Генерал Визе, командир 26-й пехотной дивизии, которая в середине июля перебрасывалась через Брянск к Орлу на помощь 9-й немецкой армии, вспоминал: «Мы понесли потери в результате взрыва партизанами железнодорожных путей. Но можно сказать, что нам повезло. Когда несколько дней спустя тот же самый отрезок пути пересекала моторизованная дивизия «Великая Германия», релься были взорваны в 70-ти местах». В разгар сражений на Орловско-Курской дуге орловскими партизанами было уничтожено свыше 10 тыс. немецких солдат и офицеров, пущено под откос свыше 100 эшелонов с живой силой и техникой. Во вражеском тылу было осуществлено около 17 тыс. подрывов железнодорожных рельсов общей протяжённостью 64162 метра на железнодорожных участках Орёл – Брянск, Брянск – Гомель, Брянск – Льгов, Брянск – Хутор Михайловский, Брянск – Рославль. Таким образом, партизанская операция «Рельсовая война», развернувшаяся весной – летом 1943 года в тылу немецкой группы армий «Центр», парализовала транспортные коммуникации противника и во многом облегчила победу советских войск на Орловско-Курской дуге».

«Во время войны около тридцати партизан и подпольщиков, находившихся на временно оккупированной советской территории. Были удостоены звания Героя Советского Союза, из них почти половина – 14 человек – действовали на территории оккупированной Орловской области. В ознаменование больших заслуг перед Родиной Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин отдал приказ о проведении в г. Орле парада орловских партизан. Он состоялся 19 сентября 1943 года. В параде участвовали делегации почти всех партизанских формирований. Они представляли 60 973 партизан и партизанок, объединённых в 27 партизанских бригад и соединений, в 130 партизанских отрядов».

Моя мать Тишина (Прохорова) Вера Михайловна была участница того парада. По её словам добирались они от Комаричи до Орла на телегах трое суток. За свою партизанскую деятельность Тишина В.М. 1923 г.р. была награждена орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени, медалью Партизану Отечественной войны и другими...

Однажды кто-то донёс малокричинским полицаям, где заночевали два партизана в селе. Хату окружили, партизан пленили и отправили в Локоть, где был батальон РОА во главе с Каминским и Воскобойниковым.

Один из захваченных в М-Кричино партизан, Николай Иванович Баранов, родом из Тульской области, повстречал в охране локотской тюрьмы бывшего однополчанина. Тот и помог ему бежать. Затем Н.И.Баранов воевал в составе действующей армии. После войны вернулся в М-Кричино. Потом переехал на родину к тетке в Тульскую область…

В конце сентября 1942 г. партизаны ночью пришли за старостой Савиным М.А. Повели с собой почти голого, в одних подштанниках, на Михайловский поселок (2 км восточнее М-Кричино). Хотели расстрелять, но пожалели как многодетного отца и отпустили.

Н.И. Баранов рассказал после войны и о судьбе Сергея, командира пленных, ушедших в партизаны. При минировании дороги ему оторвало руку и выбило глаз…

 

Такие разные судьбы

 

Николай, старший сын «Лисицы», был радистом бомбардировщика ПЕ-2. Их самолёт сбили в начале ноября 1941 г. над донецкими степями. Весь экипаж: лётчик, штурман и радист Коля добрались до декабря 1941 г. до М-Кричино и жили в селе.

Коля был высокого роста, красивый парень. Штурман женился на учительнице из Кавелино Шитовой Марии Федоровне (после войны она работала учительницей немецкого языка в б-кричинской школе), но пожив месяц, ушёл в неизвестном направлении.

Масленица, или по церковному календарю «прощёный день», была рано – в середине февраля 1942 г. «Кузяка» (Васильков Иван Кузьмич), Минаков Егор Яковлевич, дядя Ник. Гр., и Коля Финаков шли в этот день в деревню Кавелино. Навстречу ехали три упряжки саней с пьяными полицаями. «Привет! Привет!» - стал здоровкаться Николай Финаков со знакомыми «охранниками порядка». Неожиданно из одних саней соскочил кавелинский полицай «Гопчиков» (уличная кличка) и, прицельно два раза, выстрелил и убил Колю…

Уроженцы деревни Кавелино Авилкина (Лобеева) Валентина Григорьевна 1943 г.р. и Лобеев Михаил Андреевич 1945 г.р. рассказывали, что «Гопчиковыми» звались два брата полицая Соболевы, примерно 1925-26 г.р. Один из них Иван, имени другого брата не вспомнили. Мать Лобеевой (в замужестве Авилкиной) В.Г., Белоусова Степанида Егоровна (1898-1973), спросила мать полицая «Гопчикова» за что её сын расстрелял лётчика из М-Кричино и, в ответ получила удар серпом по голове.

Позднее, её внук Лобеев М.А. от старших сверстников слышал, что якобы Финаков Николай как-то упрекнул «Гопчиковых», что они служат полицаями у немцев. В марте 1943 года из-за одного из полицаев «Гопчиковых» чуть не расстреляли отца Авилкиной (Лобеевой) В.Г. Лобеева Григория Егоровича (1891-1987).

В годы первой мировой войны Лобеев Г.Е. воевал в звании унтер-офицера, был артиллерийским корректировщиком на воздушном шаре. За боевые заслуги он награждён Георгиевским крестом. Во время боевых действий в рядах пехоты против немцев подвергся газовой атаке, после которой из полка выжил Григорий Егорович с одним сослуживцем. В годы гражданской войны Лобеев Г.Е. воевал в Конармии С.М. Будённого…

Поздним мартовским вечером 1943 года в окошко хаты Лобеевых кто-то тихонько постучал. Когда хозяин прильнул к стеклу, то смутно разглядел военного в шапке со звёздочкой и капюшоне масхалата на голове. Военный приложил палец к губам. Когда Григорий Егорович открыл дверь, то разведчиков оказалось двое. Один из них, узкоглазый, чернявый был похож на узбека. Он вскоре покинул хату и вышел на улицу. Другой стал расспрашивать Григория Егоровича, сколько немцев и полицаев в селе. Сказал, что скоро наши освободят Кавелино, так как находились совсем недалеко – в 4 км в деревнях Холчёвка и Берёзовка. После этого разведчик вышел в сенцы и полез на чердак. А под утро к хате Лобеевых подошли немец с одним из полицаев «Гопчиковых». Немец ткнул указательным пальцем на лоб Григория Егоровича и через полицая спросил: где укрывается «рус». Под дулом автомата заставил подняться хозяина по лестнице на чердак. Когда тот развёл руками, мол, никого нет, поднялся наверх и удостоверился в этом сам. Как и когда ушёл разведчик с потолка хозяева не слышали…

После войны «Гопчиковы» получили по 25 лет лагерей, но отсидели не весь срок. По амнистии вышли в 1956 г. на свободу, приехали в деревню, забрали родителей и уехали в Грузию…

Второй сын «Лисицы», Финаков Александр Иванович 1925 г.р. был полицаем. Когда-то вначале 30-х годов их с братом отец, Иван Финаков, ушёл на заработки в Подмосковье и устроился на Подольскую швейную фабрику. В М-Кричино не вернулся, но жене Ульяне регулярно высылал алименты в 100 рублей.

Ульяна Ивановна «счёт деньгам не знала». Чтобы не запутаться в цене купюр, она раскладывала их по пачкам в пять одинаковых номиналов: по 10 р, по 5р, по 3р, по 1 р. «Лисица» - младший (Шурик) разменивал более крупные купюры на мелкие и подкладывал в «стопочки по пять». «Выручку» тратил на покупку курева и сладостей. Если по селу «потянуло» запахом от папирос «Беломорканал», говорили: «Лисица алименты прислал Ульяне»…

«Лисица» - младший ушёл с немцами при отступлении. Попал в американскую зону оккупации в Австрии. Перебрался оттуда в Австралию. Жил в Мельбурне, работал в порту сварщиком. Через шведский Красный Крест регулярно присылал посылки матери Улле и сестре Нюре (Анна) 1929 г.р.

После смерти брата в конце 60-х годов, сестра Нюра по завещанию от брата получила из далёкой Австралии машину, шубы и прочие вещи. Легковую иномарку Нюра продала Хатунцеву Василию Ефимовичу (1925-2007), хирургу Дмитровской районной больницы…

Полицаи из д. Кавелино, потехи ради, иногда стреляли по трубам домов с. М-Кричино.

«Злостным» полицаем был брат Тихона Голякова, предколхоза в М-Кричино после войны. В Кавелино из 25 полицаев процентов 80 – бывшие пленные.

В М-Кричино полицаем был Гришка Сафонов, сын деда «Лысика». В армию он призывался вместе с отцом Ник. Гр., но сбежал из Литвы домой. Прятался до прихода немцев, потом объявился и записался в полицаи. Он был осуждён после войны на 25лет лагерей, где и помер.

В Домахе тоже были полицаи: староста Денис Губанов (сидел 10 лет после войны), Ченчик – волостной старшина, старший полицай (урядник) Мурачёв, родом из Воронино, два брата «Глазуна» - Козины Иван и Василий. В Б-Кричино старостой был Федин Кузьма…

Сафонов Степан Михайлович (отец колхозного бригадира Николая Степановича Сафонова по-уличному «Боляка») участник взрыва Лопандинского сахарного завода скрывался у родственников в деревне Девятино.

Часть из этих «подрывников» ушла в полицаи и стали выдавать друг друга немцам. Степана Михайловича Сафонова арестовали. Коля Васильков вместе с его племянником (Сафонов Григорий Илларионович, его сын Николай по прозвищу «Душман» служил в 80-х годах в Афганистане) стали собирать подписи, что Степан Михайлович из богатой семьи, якобы, ярый враг Советской власти. Люди ставили подписи под такое «свидетельство». Но дед Савин Дм., («Митяк» или «Зуёк» по-уличному) отказался подписываться. Сафонова С.М. немцы повесили.

Сын от первого брака, Тимофей Степанович 1913 г.р. воевал, дослужился до звания офицера. В 1947 г. его демобилизовали из армии за то, что отец не ушёл в партизаны, а «отсиживался» в Девятино. Тимофей Степанович рук не опустил и стал «искать правду» в Министерстве Обороны СССР. Был восстановлен в чине подполковника и направлен на должность военкома г. Белгорода (тогда райцентра Курской области), где и умер по уходу в отставку.

 

О немцах

 

Немцы появились, и стали на постой в М-Кричино и других сёлах, в феврале 1943 года. Именно в это время, согласно исследованиям Е.Е.Щекотихина наши войска предпринимают попытку окружения 2-й танковой армии противника на Орловском выступе. Гитлер и его ставка принимают решение снять 9-ю армию генерала Моделя с Ржевского выступа и перебросить её на Орловский.

«К 11 марта 1943 года 9-я армия Моделя в составе 12 пехотных дивизий была полностью передислоцирована в южные районы Орловской области». Советское командование «предпринимает 17 марта последнюю попытку наступления на Орёл. Наша 2-я танковая армия, создав две ударные группировки атаковала противника с целью прорыва на Комаричи и выхода на рубеж р. Нерусса. Одновременно 65-я армия начала наступление на г. Дмитровск. Но успех не был достигнут».

Васюнин Николай Алексеевич 1936 г.р. (отец Азаровой Л.Н. 1963 г.р., бухгалтера Домаховской школы) вспоминал об этих днях: «В марте 1943 г. наши со стороны леса захватили деревню Алешинка и побили немцев. В этот же день немцы атаковали Алешинку со стороны д. Сторожище и д. Талдыкино. К утру следующего дня, в масленицу, в живых осталось два наших солдата.

Немцы выгнали жителей из погребов (ям) и положили нас от мала до велика на мёрзлую мартовскую землю. Пригнали два танка. Неожиданное спасение пришло от приехавшего на машине офицера, который дал команду «отбой»»…

Об этом бое рассказала мне уроженка д. Сторожище Кольцова (Чибисова в замужестве) Екатерина Ивановна 1935 г.р.. Она помнит, что сначала в деревню пришли наши солдаты. Они ходили по хатам и просили поесть. Их угощали, чем были богаты сами – картошкой. Потом деревню атаковали немцы и начали стрелять по хатам из танков. Люди в панике прятались кто – куда. Одну семью «накрыло» взрывом снаряда прямо в доме. Другие выбежали из горящей хаты всей семьёй и бросились через огород к колхозным скирдам на поле и были расстреляны из пулемётов.

Большинство мирных жителей укрылось в своих погребах и подвалах, в том числе и семья Екатерины Ивановны. Одна молодая хозяйка не выдержала рёва скотины, горящей заживо в сарае, кинулась спасать и сама сгорела. Взрывом снаряда была убита корова и у Кольцовых. Из ближних к большаку хат деревни немцы, в горячке боя, выводили деревенских мужиков и парней и расстреливали их на улице. Три дня трупы не разрешали убирать. Погибших солдат похоронили на другом концу деревни, ближе к лесу. «После не могла смотреть фильмы про войну» - дрогнувшим голосом и со слезами на глазах сказала Екатерина Ивановна.

Уже живя в Домахе и работая техслужащей в школе в 70-е годы при директоре школы Лагутееве В.Н., она присутствовала при перезахоронении погибших солдат. Из Сторожища в Балдыж в братскую могилу привезли двадцать гробов.

За д. Березовка (10 км южнее М-Кричино) в течение всей зимы шли бои. Раз шесть она переходила из рук в руки. Березовка расположена в 2-х км от с. Упорой, через которое проходил большак ж/д ст. Комаричи – Дмитровск – Кромы – Орёл. Как займут Березовку немцы – идёт потом обоз из 10-15 подвод закрытых брезентом. «Битых» немцев возили в пос. Лопандино (12 км от М-Кричино) и хоронили возле здания школы, где размещался немецкий госпиталь. Школа располагалась в бывшей усадьбе графа Воейкова.

С февраля и по август 1943 г., когда за Берёзовку и Холчёвку шли бои, в М-Кричино была тыловая зона немцев. Здесь стояло шесть полевых кухонь для шести рот. На бугре мелового лога д. Холчёвки заняли оборону немцы, по другую сторону лога – наши.

В хате, где жил Ник. Гр. с матерью, на полу, застланной соломой ночевали человек 15 немцев. В три часа ночи по тревоге они выскочили из хаты. Потом один из них дважды возвращался и искал свою винтовку в хате, но не нашёл.

Утром мать, Прасковья Яковлевна, обнаружила злосчастную винтовку за чугунами под лавкой. От греха подальше, пошла и сказала об этом эсесовцам, которые в составе 18-20 человек располагались на краю села. Пришёл «эсесман», разрядил карабин и на листике записал его номер. Отдал листок матери Ник. Гр., на случай, если вернётся тот немец-растеряха. Но, по-видимому, того убили под Берёзовкой…

В марте 1943 г. мать и старшего брата Михаила выгнали на расчистку снега на Б-Кричино. Коля остался дома один. Зашёл офицер в меховой куртке, вызвал в сенцы Николая и заставил открыть дверцу на потолок. Там были спрятаны гуси, но офицер их не тронул.

«По его приказанию привели деда-соседа с косой, и тот прорезал дырку в соломенной крыше. Затащили на потолок треногу со стереотрубой и протянули кабель с телефонной трубкой. Офицер стал смотреть в сторону посёлков Южный (3,5 км от М-Кричино) и Калиновский (2 км) и давать наводку артиллеристам. После артподготовки погнали в атаку лыжников-немцев. Лыжи были у них не очень…»

«В поселке Михайловском, 2 км восточнее М-Кричино, жила жена фронтовика Фролова Ивана Абрамовича с четырьмя детьми. Пришли наши разведчики в посёлок. Немцы это «засекли». После ухода нашей разведки, они жену Фролова допросили и расстреляли. Детей не тронули…»

«В отличие от наших, у немцев не было походных бань. Вши «заедали» их ещё больше, чем жителей М-Кричино, так как немцы носили «фланелевые», а не домотканые рубахи и подштанники. Когда мать печь затопит, то немцы хватали ямки (ухват), наматывали на них подштанники и совали их в печь, чтобы выкурить «партизан» (вшей)».

По рассказам моей матери Тишиной В.М., настоящие партизаны зимой выпаривали вшей в сильно нагретой железной бочке, а летом бросали свою одежду на большой муравейник… «Для борьбы с конскими вшами немцы использовали серый порошок по запаху похожий на дуст. Конюх-немец протирал в резиновых перчатках круп лошади «вшивым порошком». При возможности, наши воровали и посыпали им свои штаны и рубахи».

«Наши самолёты разбрасывали листовки на немецком языке. Одну листовку ребята принесли немцу лет сорока, стирающему кальсоны в речке. Читать листовку он, то ли не захотел, то ли не сумел. Долго смотрел в неё и сказал: «Пропаганда». Сами немцы называли его «Теп». Ребятню он любил стращать шутя: «Яйки резе!» Так про себя и прозвали его м-кричинцы».

Немцы понастроили сортиры, вырыв ямы и настлав сверху доски с помостом для сиденья. Справляя нужду, «между делом», читали газету или играли на губной гармошке, нисколько не стесняясь удивлённых местных жителей…

 

«Узнают – убьют!»

 

Возле хаты Васильковых стояла немецкая кухня. Коля подрабатывал «мельником», заодно приглядывая, что, где можно «спереть»! На кухне готовились первые и вторые блюда и на третье кофе или чай. Повар Франц, отмерив, Коле нужное количество зерен для кофемолки, ходил и ел, и ел! «Был он толстый, как шкаф. Начальником кухни был унтер-офицер Фриц 1925 г.р. добрый по натуре человек. Он показывал Прасковье Яковлевне фото брата Карла 1919 г.р., который погиб под Сталинградом. Фриц не курил. Он собирал «пайковые» сигареты и отсылал их в Германию».

Иногда Коля просил у Фрица сапоги – поиграть в городки. Среди сверстников он был первым в этой игре в М-Кричино. Война – войной, а у детей свои игры и «заботы». Помимо городков играли в лапту, «муху», прятки (похоронки). К старшему брату Михаилу приходили приятели «погулять». Немцам это не нравилось, и они прогоняли детей подальше от кухни и хаты.

Фриц сапоги Коле давал с условием: почистить после игры. Коля начал покуривать с 6 лет. «Решил подразжиться куревом у Фрица. Ночью открыл замок в сундучке унтера и, переложив в мешок 113 пачек разных сортов, отнёс их к деду Ефиму Дмитриевичу Митину, свату. Тётка по отцу была замужем за его сыном. Дед сказал: «Узнают – убьют!», но сигареты всё-таки припрятал».

Обнаружив пропажу, Фриц заподозрил подсобного рабочего хохла Николая. Расспрашивал его, не курят ли у хозяйки ребята. «Грешил» и на пленных: Алексея и его товарища, живших в соседней хате. Они, как и другие «подсобники» из пленных, носили немецкую форму без знаков различия и развозили на лошадях обеды немцам в части. Исключение составлял лишь «власовец» имевший нашивку РОА на рукаве.

«За воровство местных ребят немцы били нещадно. Недалеко по соседству (с Васильковыми) квартировал фельдфебель. Мишка (дядя Музалёва В.В. 1964 г.р., физрука школы) приглядел и украл у него трёхгранную линейку. Немцы, как по тревоге, перерыли все село. Виновных нашли. Сначала того, кому «сбыли» товар, а потом и самого Мишку. Избили кнутом-батожком до полусмерти и бросили в подвал. Спас ребят староста Илюха Савин. Он убедил фельдфебеля отпустить подростков. Возможно, ни сколько убедил, сколько удивил: небритый старик, а «шпрехает» по-немецки. Мишка прожил недолго – умер в 12 лет…»

«Сына бывшего старосты Илюхи Савина, Ивана, немцы за что-то арестовали. Он бежал и прятался у ухажёрки. Та, чтоб самой не пострадать, прогнала Ивана. Решив, что раненого его не тронут, он отрубил часть пальцев на ступне и вернулся домой. Но приехал «воронок», вышел из него здоровенный немец с засученными рукавами и автоматом на груди и спрашивает, где Иван Савин живёт. А Иван Савин перед ним, обомлевший от страха, на жердочках изгороди с ребятами сидит. Вынесла мать кусок хлеба, в полотенце завёрнутый, и всё. Не видал больше Ивана Савина (1924-1942) никто…»

 

«Эсесман, матка!»

 

Весной 1943 г. с появлением крапивы, немцы заставляли женщин серпами косить её для борща. Кроме того, на 25 сотках посадили салат. Салат и пища полевых кухонь доставлялась к фронту, который стоял в Холчах (посёлок 2 км юго-восточнее с. Упорой и в 7 км от М-Кричино).

«Центр М-Кричино заняли немцы, выселив жителей на окраины села. В своей части «дорфа» (деревни) назначили двух дедов следить за чистотой. Днем они ходили с мётлами и совками – убирали конские котяхи и мусор».

«В саду, у родничка, в палатке разместился обер-лейтенант. Ночью спал, днём выезжал на фронт. Брал с собою большущий бинокль, который денщик-доходяга вешал ему на шею. После возвращения – денщик снимал и вешал бинокль на сливу».

Однажды обер-лейтенант выехал на фронт без бинокля. Коля, улучив момент, «свистнул» чудо-трубу со сливы. Разрубили бинокль с друзьями на две части, разобрали на линзы – всем без обиды.

Офицер вернулся, разделся до пояса, денщик стал поливать ему воду на голову и торс. После водной процедуры обер-лейтенант замечает, что бинокля нет на привычном месте. Начинается разговор с денщиком. Спорили минут десять. Потом обер-лейтенант «заехал» денщику в ухо. Тот упал, очки соскочили с носа. На следующий день в денщиках был уже другой немец…

«Стояли в М-Кричино и эсесовцы, человек восемнадцать. Молодые, здоровые – в чёрной «гадючной» форме. Летом гоняли в футбол. После захотели поесть – пошли по деревне. У Финаковой Полины Никитичны (дочери раскулаченного Минакова Н.И.), солдатке (муж на фронте), матери троих детей – забрали корову-кормилицу и погнали на убой. Она с детьми идёт следом за четырьмя эсесовцами (в каждой руке у них по курице) и «голосит». Подошла Полина жаловаться унтер-офицеру, австрийцу: «Пан, помоги!» Тот пытался было заступиться, и получил несколько ударов курицами «по морде». «Эсесман, матка!» - растеряно развел руками унтер. Полина Финакова не сдавалась и обратилась за помощью к немцу-врачу. Но и офицеру эсесовцы не подчинились…»

 

О любителях лягушек

 

Стояли на постое в хате Васильковых и французы. Хуже постояльцев-солдат, чем они, по словам Ник. Гр., не было. «Французы были черноволосые, носатые. Любили ходить по копаням (ямам для замачивания конопли), стрелять из дамского пистолета по зелёным лягушкам и жарить их. Предлагали и нам попробовать на вкус. Смелых не нашлось».

Один француз взял хлеб у соседки, бабки Ули. Печь она не умела. Француз покушав, есть хлеб не стал, отдал матери Ник. Гр. Та, откусив, сразу определила хозяйку…

Первый раз в жизни Коля Васильков увидел примусы. Человек двенадцать в хате пекли блины на сковороде. При этом вели себя, любители лягушатины, некультурно: тут же «портили воздух». Как-то раз французы сели на наши полуторки с шоферами из наших пленных и поехали в Б-Кричино. Настреляли там овец, вернулись и стали жарить мясо…

Один из французов занимался ремонтом повозок. Ушёл обедать, а ребята подпилили «хвостач» (тип телеги). Когда вернулся с обеда и сел на повозку – она развалилась. «Так он с неделю за ребятами гонялся, чтобы «отлупить» их…»

 

О кузнецах

 

«Двое французов работали кузнецами и подковывали немецких лошадей-тяжеловозов с короткими хвостами. Добела рашпилем зачищали копыто. Раскалённую подкову «вжигали» в него и прибивали гвоздями. Однажды не смогли отковать лошадь за целый день. Разозлившись, француз ударом кувалды по голове убил лошадь…»

После войны Корнюшин, холчевский кузнец, работающий по найму в Домахе и М-Кричино считал, что от такой «французской» подковки, копыта становятся трухлявыми. В колхозе подковывали или два передних или два задних копыта. Если лошадь «засекает» задней ногой переднюю, то «путёвый» кузнец учитывает это при ковке. Но армейских лошадей и у нас подковывали на четыре ноги…

Когда весной 1943 г. у Прасковьи Яковлевны сломалась «кормилица», швейная машинка «Зингер», то пошли к Мильченко Андрею Николаевичу, умельцу-кузнецу из Б-Кричино. Поломка была серьёзная: отломалась лапка, через которую иголка «строчит» материал. Мильченко поломку исправил, «сварив» лапку медь…

До войны в Б-Кричино был кузнецом и Коликов Никанор. Он не захотел вступать в колхоз и как «единоналичник» пошёл работать кузнецом в пос. Жучки (Брасовский р-н, 12-15 км на север от с. Домаха). Как-то нашёл погнутую алюминиевую фляжку. Кто-то посоветовал или сам «додумался» залить водой, завинтить крышку и разогреть в горне, чтобы выпрямить. Когда раскочегарил горн, где грелась закреплённая фляжка, пробка выстрелила прямо в глаз. Так стал Никанор одноглазым.

Несчастной оказалась и судьба его старшей дочери Татьяны. Сидела, пряла. Завалились «под мухой» Гришаев Михаил с собутыльником-полицаем. «Сейчас мы тебя застрелим!» - решил попугать девушку напарник Гришаева. Наставил винтовку и нажал курок, забыв о патроне в стволе. Так Тани Коликовой не стало в 18 лет.

Её сестре Екатерине Никаноровне Коликовой повезло больше: она пережила своего зятя, учителя труда Чибисова Андрея Петровича (1948-1996) на четыре года. Её дочь Анна Николаевна Чибисова, бывший главный бухгалтер колхоза «Ленинское знамя» после смерти матери, продав дом, уехала к дочери Татьяне, внуку Андрею и зятю Эдуарду в Мценск.

 

Когда соль и спички в цене

 

Соль выменивали на продукты у немцев. В 1942 г., когда немцев не было в М-Кричино, Коля ходил за солью в Комаричи. В железнодорожной гостинице, построенной ещё до революции на средства графини Марии Воейковой, на втором этаже здания, жили немецкие офицеры.

Здание бани напротив гостиницы и старое здание Комаричской школы тоже построено на средства графини Воейковой. Её имение было в 3 км от станции Комаричи (пос. Марьинка). От имения ничего не осталось, кроме трёх конюшен из красного кирпича, крытых под черепицу, да рощи из лиственных и хвойных деревьев. После войны две из конюшен использовали под гараж, одну – под клуб.

На первом этаже гостиницы в советское время была столовая. Мой (автора) дед Тишин Михаил Иванович (1903-1938), был здесь арестован осенью 1937 г., как «враг народа», отправлен в Орёл, где и расстрелян в начале 1938 года.

Начинал свою карьеру Михаил Иванович молотобойцем в с. Лугань (26 км западнее Комаричи), а закончил первым секретарём Новозыбковского райкома партии (ныне Брянской области). В 1934 г. Тишин М.И. стал делегатом XVII съезда ВКП(б), был на приёме у Кирова С.М. Со слов моей матери Прохоровой (Тишиной) В.М. её отец «очень переживал, до слёз, гибель Кирова». После ареста деда репрессии коснулись его семьи. Жену Клавдию Егоровну Тишину (Калугину) 1903 г.р. вызвали на допрос и обвинили в создании «троцкистской группы» вместе с женой героя гражданской войны Ковтюха (прототипа Кожуха, героя книги Серафимовича «Железный поток»). Во время работы в г. Ярцево семья моего деда жила по соседству с семьёй Ковтюха. Бабка Клавдия Егоровна отказалась подписывать протокол «о вредительстве», получила удар в лицо и потеряла сознание. Но всё же её отпустили из-под ареста. От её старших дочерей Веры и Раи на школьном комсомольском собрании потребовали публичного отречения от отца – «врага народа». После их отказа сделать это – исключили из комсомола. Свекровь Елена Ермолаевна в аресте своего сына обвинила невестку и выгнала её вместе с пятью детьми из своего дома. Пришлось Клавдии Егоровне поселиться в какой-то заброшенной хатёнке и ходить со старшей дочерью Верой через день в Комаричи (26 км) за хлебом. Двоюродный брат арестованного Тишина М.И., работающий на хлебопекарне в селе Игрицком отказался продавать хлеб «семье врага народа». В 1956 году деда реабилитировали, и бабка Клавдия Егоровна Тишина до самой своей смерти в 1984 году получала компенсацию за репрессированного мужа в размере 39 рублей 10 копеек…

За четырех молодых гусей немцы обычно давали 10 стаканов соли. При мене из номера вышел офицер. Он оглядел подростка с ног до головы. Особенно пристально посмотрел на большие лапти Николая, несоразмерные его невысокому росту, и приказал денщику насыпать 13 стаканов соли…

Другой заботой была добыча огня. В войну света на селе не было ни у кого и нигде. Если только у бывшего тракториста сохранился довоенный солидол, то делали тряпочную свечу или лучину строгали для освещения по вечерам или темным зимним утром. Спичек купить негде. «Находили гриб-трутень на березе или более твердый на дубу и варили его в щелоке. Прежде чем сделать щелочной раствор, в воде загодя вымачивали овечью шерсть, так как в ней много серы. После варки гриб сушили. Затем часа два его били молотком, пока не сделается мягким. Брали кресало, кремень и высекали искру на трутень. Он загорался…»

Хуже чем местным жителям доводилось беженцам из Берёзовки, где шли бои, и четырём семьям из села сожжённого немцами в Навлинском районе. Немцы и полицаи выжигали лесные деревни, чтобы лишить партизан пропитания. Мера варварская, но действенная. «Голод страшнее, чем война – убивает всех подряд», сказал как-то мне тесть Шульга Михаил Данилович 1938 г.р., переживший военное лихолетье.

Моя мать Прохорова (Тишина) В.М. за свою партизанскую жизнь опухала от голода два раза, переболела тифом. Однажды тёмным весенним вечером она с подругами подошла к знакомому партизану «кашеварившему» у костра. Попросили его накормить их вкусно пахнущим варевом. Тот не отказал. На вопрос девчат, где взял мясо, сказал, что нашёл убитую лошадь. А на утро сотрапезницы увидели в недоеденном мясном бульоне плавающих белых червей…

А вот сообщение 6-го Управления НКВД СССР Л.П. Берия о тяжёлом продовольственном положении брянских партизан, по данным разведки: «Отдельные отряды стоят перед реальной угрозой голода. Хлеба и картофеля нет, конины не хватает. В тяжёлых условиях находятся сотни семей партизан и население, ушедшее от немцев и не успевшее выехать на освобождённую территорию. Люди едят дохлую конину, начинается тиф»…

Среди навлинских «погорельцев» Ник. Гр. запомнил лишь молодого парня Костика по прозвищу «Дубонос». Староста Савин Михаил Андрианович на каждую ночь определял беженцев на ночлег и кормёжку в хаты к жителям М-Кричино. «Что сами ели, тем и их кормили». С голода, по крайней мере, по словам Ник. Гр., умереть не давали.

 

Катька-Ягодка

 

Любовные отношения с немцами у трёх сестёр-беженок из Берёзовки да у одиноких женщин «имели место». Детей от этого сожительства не было, за исключением 2-х случаев в Воронино. В М-Кричино же была «интернациональная» свадьба. «Наши в июле 1943 г. стали стрелять из «катюши» по селу Упорой, а пятнадцатилетняя Катька-Ягодка (Иванова) выходила замуж, в это время, за немца раза в полтора её шире. Катька приходилась сводной сестрой Валентину Кирилловичу Сафонову (1926 г.р.), которому от мачехи «доставалось». От родной дочери пасынка Валентина защищал дед Катьки-Ягодки. Спустя годы после его смерти, благодарный Валентин Кириллович ухаживает за его могилой…»

С отступлением немцев, Катька и её мать ушли с ними. После войны вернулись в село, но пожили недолго и уехали куда-то в Свердловскую область…

 

О тифе

 

Летом 1943 г. заболел и умер от тифа дядя Ник. Гр., Минаков Егор Яковлевич. Хотя дядя был неверующим человеком, родственники решили похоронить его по старому обычаю, как крещеного.

«Немцы разрешили отпевание покойного приглашённым попом из Радогощи. Но около кладбища стояла батарея 120-мм немецких орудий. Пришлось хоронить дядю Егора в саду. В 1952 г. в связи со «сталинским планом борьбы с засухой», речку Язвице перегатили, образовался пруд и могилку затопило.

Вскоре заболел тифом и племянник Коля Васильков. «Пришёл переводчик Ривкус и приказал собирать больного в лазарет. Он не совсем чисто разговаривал по-русски, но знал всех наперечёт. Если кто плохо понимал приказания Ривкуса, палкой «огреет» – сразу становилось всё понятным».

Коля «Боляка» (Сафонов Николай Степанович 1931 г.р.) подъехал на «сивчике» и отвёз тёзку в домаховский лазарет, который находился в доме напротив сегодняшнего магазина. Попасть в Домаху, как и другие села прифронтовой зоны, можно было только по «папиру», бумаге-пропуску.

«В помещение лазарета вдоль стен стояли койки для 12-14 человек: мужчин, женщин, детей. Каждое утро в сопровождении русской медсестры приходил высокий, рыжий немец-доктор и спрашивал: «Как тела (дела), пан?» Доктор мерил температуру, давал таблетки. Я бы и сейчас этого доктора узнал!» - с нотками благодарности в голосе сказал о своём спасителе Николай Григорьевич.

Для тех больных, кто не мог вставать по нужде, была «утка». Для ходячих больных – сортир, рядом с лазаретом. В конце июля заслышалась канонада со стороны Орла. Немцы забегали, стали давать распоряжения. Всех больных из лазарета разобрали родственники, остался один Коля. Санитарка Ольга спросила: «Чей ты?» Он назвался. Но самые близкие родственники не смогли придти за ним.

Мать, Прасковья Яковлевна, была на рытье окопов и блиндажей в Б-Кричино. Тетка Ульяна (1920 г.р., сестра отца) за отказ «идти на окопы», была посажена в подвал с грудным ребёнком 1942 г.р. Подвал был «битком набит» «отказниками» и ребёночек задохнулся от духоты!

За Колей в лазарет пришла сваха (свекровь тётки Ули) и принесла пышки (пирожки) и бутылку подслащенным сахарином воды. Коля не ел до этого пять дней! Ослаб до того, что поймав вшу на своих толстых вязаных носках, не имел сил раздавить её на ногте. Если нужно было вставать, ходил, передвигаясь вдоль стены. Коля съел пышку, запил сладкой водичкой и, голова закружилась…

Доктор Колю со свахой не отпустил. Мол, пусть приходит мать и забирает. Для немца порядок, даже в суматохе отступления оставался порядком.

 

Операция «живой щит»

 

«4 августа 1943 г. наши «брали» Орёл. В эту ночь с 4 на 5 августа всех выгнали на большак Дмитровск – Б-Кричино. Ночное небо на востоке, со стороны Орла полыхало и гремело ужасным заревом».

Всю детвору и Колю, как переболевшего тифом, загрузили в машину. Женщин с коровами отогнали в сторону. Потом, всех вместе, кого привезли, кого пригнали к складам на станцию Аркино, что в 10 км западнее ст. Комаричи.

«Эвакуированных беженцев на ночь разместили вперемежку, через вагон или два, в одном эшелоне с немцами. Ночью налетели наши самолеты ПО-2 (Немцы их называли «русфанера»).

«Повесили» на парашютах осветительные фонари и стали бомбить. Рядом с ж/д. разъездом ржаное поле с хресцами. Беженцы кинулись спасаться от бомб к этим копёнкам из снопов. Были погибшие среди эвакуированных: знакомые женщины и дети из деревни Кавелино…»

Эшелоном угнанных жителей немцы привезли под ст. Ямполь, в деревни Ямпольского и Первомайского районов Сумской области (Украина). Наши самолеты разбомбили ж/д. пути и, поэтому людей «разгрузили» в этих местах и разместили по деревням близ железной дороги. В октябре 1943 года наши войска освободили Ямполь, и Коля стал добираться домой…

 

ГЛАВА III: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Возвращение. Окопная жизнь
Учиться никогда не поздно
Поход в Лопандино
Как возили и носили грузы
Дед «Проблема» и Мендель Аронович из Комаричи
О налогах и работе за «палочки»
О деде Петике и «Мордоплюе»
Как снимали Тихона и, как Жора укусил Абрама
«Прокати ты меня, Ванюша, на тракторе…»
Как узнать правду-матку о человеке
«Ты хочешь быть «вумнее» моих оболтусов!»
О вольной жизни студента
Радости кино
О местной исправительной колонии

 

Возвращение. Окопная жизнь

 

Николай сел к солдатам на попутный «студебеккер», но попал в город Дмитриев-Льговский вместо города Дмитровск-Орловский. Такое уж место проживания выпало: «соловей на три области поёт» - Курскую, Орловскую и Брянскую.

«Заночевали в крайней хате городка Дмитриева. Но поспать не дали клопы – «зажрали»». Утром Коля выяснил у хозяйки, что это не Дмитровск, а Дмитриев. Она рассказала дорогу до деревни Дерюгино, а от неё до станции Комаричи «рукой подать».

От Дмитриева и до Дерюгино Николай добирался пешком и разутый. Стоял октябрь месяц. По пути его догнали девять подвод с солдатами. Они везли брикеты перловки в сторону фронта. Солдаты на привале сварили кашу, накормили Колю, дали ему ботинки 43 размера и обмотки. Доехав до ст. Комаричи с солдатами, дальше до М-Кричино (12-15 км) Николай пошёл пешком. «Пришёл домой, а матери нет. Она задержалась в Локти с братом Михаилом, заболевшим тифом. В М-Кричино одни трубы торчат». От вернувшихся ранее односельчан, Коля узнал, что в сожжённом селе уже подорвалось на минах несколько человек. Заминированы были и поля вокруг села. Здесь стояли подбитые немецкие танки и автобус…

«При атаке на Б-Кричино погибло много наших солдат. Убитых собирали до 1946 г. Кто был на виду, похоронили сразу в братской могиле в Б-Кричино. Кого присыпало взрывом, или прикопали солдаты из похоронной команды. Кого разрывали и разволакивали лисицы, кого «вылавливали», полгода-год спустя после освобождения, в речке Расторог. Нашли убитого из г. Куйбышева (Самара), послали письмо. А жене друг погибшего писал, что муж её тяжело ранен…»

Иван Васильевич Ляхов 1935 г.р. уроженец села Б-Кричино рассказывал, что когда он заболел корью весной 1943 года, то немцы на носилках отнесли его в госпиталь, который располагался в здании школы. Здесь же находились две женщины из Упороя, раненые в ноги и таз. За Упороем, в районе деревни Берёзовка, в то время непрерывно шли бои.

Когда большекричинцев эвакуировали из села в августе 1943 года, то их погнали по обеим сторонам немецкой колоны в сторону Комаричи. «Бомбили страшно в Брасово». Вернулись они домой лишь в октябре 1943 года.

«Хаты в селе уцелели, лишь некоторые были повреждены». В хате Ляховых снарядом была продырявлена стена. Церковь уже была взорвана. Немцами или нашими, Иван Васильевич не знает. Б-Кричино «наши напрямую взять не смогли». Лишь создав угрозу окружения через Упорой и Комаричи с одной стороны и, Воронино, с другой, наши заставили немцев покинуть село.

Косвенно это подтверждается данными из книги Е. Щекотихина «Орловская битва»: «16 августа наши части освободили населённый пункт Домаха, который входил в систему оборонительного рубежа фашистов, прикрывавшего города Брянск, Навля и Севск, который находился на изломе Орловско-Курской дуги. 20 августа частями дивизии освобождён город Комаричи. После этого 3-я гвардейская воздушно-десантная дивизия получила задачу: наступать на Новоямское для удара во фланг и тыл севского укреплённого района гитлеровцев» .

Трупы наших солдат, по свидетельству Ляхова И.В., были в основном в пойме р. Расторог. Примерно на километр от моста вправо в сторону деревни Кавелино. Погибших убирали в два этапа: сразу после возвращения из Ямпольского района Сумской области и затем весной 1948 года. Ивану было в то время 13 лет, и учился он во 2 классе.

Он привёз четыре «бестарки» (телеги с высокими «бортами» из досок) погибших солдат собранных на берегах Расторога к братской могиле возле школы. На берегу Расторога со стороны М-Кричино многие убитые лежали верхней частью туловища в реке, а со стороны б-кричинского берега верхняя часть туловища погибших была на берегу, а нижняя – в воде.

Один из бойцов от реки смог добежать почти до колхозной конюшни и здесь «лежал разутый, без сапог». Подъем от реки к селу был заминирован. Мост был взорван, подступы к нему опутаны колючей проволокой. По возвращению на глазах Ивана Васильевича здесь на мине подорвалась корова. «Были случаи подрыва на минах людей, но гораздо меньше, чем в Домахе».

По словам Ляхова И.В.: «Хоронили погибших солдат в братской могиле, выкопав рядом с первой вторую. В неё же опустили ручной пулемёт Дегтярёва, который нашли вместе с патронами при сборе убитых».

Семья Королёва Николая Ивановича 1956 г.р. в начале 70-х годов копала торф в пойме Расторога и нашли труп нашего солдата с автоматом ППШ, патронным диском и гранатой. Из солдатского медальона выяснилось, что погибший родом из Куйбышева (Самара).

По свидетельству Василькова Н.Г. захоронения и перезахоронения в братской могиле Б-Кричино производились в 1946, 1947, 1948, 1952 годах. Сюда свозили погибших солдат из захоронений на посёлках Расторог, Михайловский, Калиновский и других мест. На Калиновском посёлке при его освобождении в августе 1943 года погибло 5 или 6 военных врачей. Количество захороненных в братской могиле в Б-Кричино значительно превышает список фамилий, означенных на обелиске-памятнике. Ведь не у всех нашли солдатские медальоны…

«По возвращению из Сумской области в М-Кричино ребята в траншеях откопали взводный миномет. Установили в октябре 1943 г. и две недели по ночам стреляли в сторону Б-Кричино. Потом миномёт украли ребята из Кавелино…»

«Когда вернулись мать с братом, жили в землянке – «сводный батальон» из 18 человек. Блиндаж остался после фронта – вот и заселили. Духота утром стояла такая, что хоть топор вешай. Корову поставили в сарай без крыши – накрыть нечем было».

Нашли в роще Язвице (2,5 км от М-Кричино) блиндаж, построенный немцами в три дубовых наката. Васильковы понемногу разобрали его и, с помощью коровы, натаскали себе брёвен на землянку. Один дед сложил из кирпича грубку (печурку). В этой землянке Васильковы зимовали с 1944 по 1946 годы.

Весной 1946 г. оперуполномоченные из района объявили, чтобы к осени в землянках люди не жили. Приказ сам по себе гуманный, но в лес даже по дрова не пускали! Где брать материал для строительства – эта головная боль не для начальства.

Ночью, таясь, на коровах стали разволакивать ели с дороги Домаха – Б-Кричино. В феврале 1943 года немцы, выпилив ели вокруг помещичьей усадьбы в Б-Кричино и добавив бревен из леса, с помощью строительного батальона словаков, замостили этот большак…

 

Учиться никогда не поздно

 

В войну Коля, как и другие дети, не учился, так как школу в М-Кричино немцы зачем-то развалили и сожгли. «А мы, и рады были – не учиться ведь!» - вспоминает об этом случае Николай Григорьевич.

В Домаховской школе, где сразу после войны заканчивал 4-й класс Николай, учитель Егор Хресанович Панин занимался с детьми в уцелевшем школьном здании без крыши – на палки и жерди были навалены солома и сорняки.

«Около школы был участок земли засеянной пшеницей и засаженный картошкой. К Октябрьским праздникам собирали и намалывали муку для раздачи ученикам. Егор Хресанович Панин (все шесть его детей стали учителями) раздавал муку к выстроившимся в ряд 200 учащимся. Банкой из-под американской тушёнки ёмкостью в 400 г он насыпал муку кому в пилотку, кому в фуражку, кому в платок…»

У Егора Хресановича Панина было трое сыновей: Василий 1917 г.р., Иван (умер и похоронен в Домахе), Михаил 1930 г.р. и три дочери: Наталья, Мария, Александра. Наталья Егоровна вышла замуж и уехала в Курскую область. Александра Егоровна умерла в Одессе. Василий Егорович и Михаил Егорович проживают в настоящее время (2009 г) в Дмитровске. Василий Егорович до войны окончил Дмитровское педучилище. С войны вернулся офицером запаса. Его внук Владислав Александрович Панин является владельцем магазина «Хозяин» в г. Дмитровске…

В конце 1943 года Коля заболел чесоткой. Егор Хресанович отправил Колю домой лечиться от чесотки. Для этого мать, Прасковья Яковлевна, делала отвар чемерицы и смачивала им руки, ноги, тело сына. Но короста не сходила, и вылечиться Коля никак не мог. Как-то ранее, в одном из разрытых блиндажей он нашёл противотанковую гранату. По совету одной бабки, добытый тол из рассечённой гранаты, Николай смешал с солидолом, и смесь использовал вместо лечебной мази. Помогло. Так и вылечился.

С сентября 1944 г. Коля пошёл учиться в 4-й класс в Б-Кричино. До войны в Б-Кричино была школа-десятилетка. Директором школы был Зарубин. Потом Коцурба Мефодий Дмитриевич. Здание школы располагалось в бывшей барской усадьбе. При немцах здесь был немецкий госпиталь. После войны стропил и крыши в б-кричинской школе не было. Первый этаж, сделанный из кирпича метровой толщины, «оккупировали» «Калачата» - Игнатова Антона семья с шестью детьми. Верхний деревянный этаж школы потом разобрали на достройку клуба в Б-Кричино.

Такая же печальная участь постигла и Кавелинскую больницу на Калиновском посёлке. Одноэтажное здание из красного кирпича длиною 20 и шириною 10 метров, с деревянными полами, крышей, крытой под железо, «пережившее» оккупацию, эвакуацию было растащено людьми, жившими в землянках и погребах с 1943 по 1946 годы…

Б-кричинская школа из «десятилетки» превратилась в «семилетку» и «переехала» в бывший помещичий флигель – кирпичное одноэтажное здание. В настоящее время там проживает Прокудова Клавдия Ивановна 1930 г.р. Директором школы стал Гомозов Павел Алексеевич. Его внучатый племянник Гомозов Василий Владимирович 1957 г.р. работает ныне в Орловском облоно.

Тетрадь давали одну на полгода. Когда они заканчивались, писали на газетах. У Коли Василькова на оптическом заводе в Люберцах Московской области работала тётя. Она-то и снабжала племянника оберточной бумагой, на одной стороне которой можно было писать.

 

Поход в Лопандино

 

После освобождения на 60 хозяйств в М-Кричино осталось 12 коров. В хозяйстве Васильковых радость – отелилась корова. Только вот после отёла не встала. Послала мать Колю за ветеринаром в Лопандино (10-12 км от М-Кричино). Стоял апрель 1945 года, снег начал таять – самая распутица. Коля был обут в лапти, одет в укороченную топором шинель, на голове – «будёновка». Часа за два с «гаком» дошёл до места. Люди указали, где живёт ветеринар.

Вышел из хаты старый мужик, выслушал и сказал: «Пешком не пойду. Ищи лошадь». На сахарном заводе, взорванном немцами при отступлении, велись восстановительные работы. Восстанавливали завод военнопленные немцы. Коля узнал у охраны, где живёт их начальник. Пришёл к дому, постучал в дверь – выходит девочка лет десяти. Потом её отец, офицер: галифе, заправленные в сапоги, нижняя белая рубаха без кителя. «Чего тебе?» Коля объяснил, что нужна лошадь, чтобы отвезти ветеринара в Домаху. «А как я тебе дам лошадь? Потом, ищи – свищи!» «А пусть солдат со мной едет!» - предложил Коля. «Ишь ты, какой!» Ушёл.

Пока Коля стоял в коридорчике, с лаптей и онучей натекла на пол небольшая лужа. Появился офицер в кителе и фуражке. Пошёл и распорядился солдату запрячь лошадь в розвальни и отвезти Колю с дедом в Домаху.

Когда приехали, корова была ещё жива. Старый ветеринар сразу определил причину: родильный порез. Дед достал резиновую грушу, «воткнул» в сосок и накачал по очереди каждый из четырёх. Корова подняла голову. Общими усилиями её поставили на ноги, укрыли дерюгой. Ветеринара угостили борщом вместо «магарыча». Солдат сев в розвальни, увёз деда домой, ничего не взяв…

Офицер, «выручивший» Колю и с лошадью, и с ветеринаром, был начальником роты охраны при военнопленных на Лопандинском сахарном заводе. Время было голодное, кормили немцев камсой, половина из которой разворовывалась охраной. Четыре немца попытались убежать от такой жизни. Под городом Карачев (километров 50 от Лопандино на северо-восток) их поймали и вернули в лагерь. Офицер построил остальных пленных. Дали им в руки палки и приказали «пропустить сквозь строй» беглецов.

Немцы отказались бить своих товарищей. Тогда начальник охраны сам стал на проходной завода с палкой в руке и одного из «беглых» так ударил по затылку, что тот упал замертво. За это он был осуждён, разжалован и посажен в тюрьму…

 

Как возили и носили грузы

 

В 1945 году в м-кричинском колхоз им. Молотова имелось 11 волов, 5 лошадей, четыре из которых были «выбракованы» из армии. На волах из (в) Комаричи возили грузы до 400 кг на телеге. В 6 часов утра выезжали из М-Кричино и в 12 дня подъезжали к окраинам Комаричи. За недостатком тягловой силы в посевную носили на себя из заготзерна (склады заготовки зерна) на станции Комаричи до родного села мешки с зерном по 8 кг каждый, связанные вместе в «хохле» и перекинутые через плечо.

На «Егорий», 6 мая каждого года, из Домахи в М-Кричино брали патефон, чтобы повеселиться в «престольный» праздник. В этот день из Дерюгино (деревня в 4 км от ст. Комаричи) в деревню Алешинка (10 км от М-Кричино в сторону г. Дмитровска) человек 18-20 девчат несли пшеницу в мешках на посев. Остановились в М-Ккричино передохнуть.

Бабка Никона, возле дома которого играл патефон, угостила девчат в честь праздника пирогом. Девчата отведали чисто картофельный пирог, разломанный на четверых и, несмотря на пройденный 12-км путь с грузом, пустились в пляс под балалайку! Аккомпанировал им отец Юрки «Крохи», Сафонов Анатолий Алексеевич (1928 – 1996), которого за красивую игру на балалайке прозвали «композитор Будашкин». Девчата босиком «отбили» «барыню», взвалили мешки на плечи, и пошли далее в Алешинку…

Самого Анатолия Алексеевича Сафонова во время своего отступления, как и других сверстников-односельчан, немцы угнали с собой рыть окопы. Наши освободили его уже на территории Украины. Рослый не годам, Анатолий пошёл на фронт добровольцем. До ранения в спину и «комиссования» из армии, он успел заслужить два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», медаль «За боевые заслуги»…

После 1945 г. из Монголии в М-Кричино, Кавелино и другие колхозы завозили лошадей и коров монгольской породы. «Предом» в м-кричинском колхозе в то время был Фролов Иван Абрамович. По репарации, после войны, получили из Германии молотилку, приводимую в движение через шкив от трактора. Производительность обмолота «немки» в два раза ниже, чем нашей. Использовались «трофейные» молотилки в колхозах с 1948 по 1960 год. Потом в Туле стали выпускать свои молотилки, подобные немецким «прямоточным». На выходе молотилка давала резаную солому, которая шла в корм коровам…

 

Дед «Проблема» и Мендель Аронович из Комаричи

 

В 1946 г. в б-кричинском колхозе «Добролёт» урожай моркови собрали на поле в бурты. Из-за засухи в этот год не взошла картошка. В августе пошли дожди и в сентябре она зацвела. Спасали от голода коровы, так как единоразовая помощь государства составила 50 кг пшеницы на человека. И всё. Бурты моркови на поле сторожил дед Фараонов по кличке «Проблема». Был он подслеповат. Этим пользовались – воровали морковь из буртов и ели. Жаловался дед на школьников директору: «Опять окружили! Морковку воруют!» «А кто?» - спрашивает Гомозов. «Чёрт их знает, похожи друг на друга!» Директор шёл по классам и командовал: «Обозники! Руки на стол!» Руки почти у всех были жёлтые от моркови. «Ладно, я разберусь с ними»…

Весной 1947 г. собирали мороженый картофель с соток и с колхозного поля. Зерно мололи на деревянных дисках, в которые были забиты чугунные осколки. Муку смешивали с высушенными и перетёртыми картофелинами и пекли «тошнотики». Тёплый «тошнотный» хлеб можно было есть, чёрствый – трудно было укусить.

В 1947 г. послала мать Колю на базар в Комаричи, который располагался в районе сегодняшнего (теперь уже бывшего) радиозавода. Здесь находилась и швейная мастерская, где шили суконные пиджаки и брюки. Продавали на базаре хлеб, картофель, муку, камсу, зажигалки, табак…

Рядом с торговыми рядами – керосиновая лавка, где, как и до войны, работал высоченный, под два метра, Мендель Аронович Елисеев. Перед приходом немцев кто-то из б-кричинцев видел как он с семьёй (жена и двое детей) на телеге, запряжённой парой лошадей, проезжал через село. «Что, бежишь, жидовская морда?» «А что ж мне, оставаться?!» - парировал он…

Лавка находилась в полуподвальном помещении. Мендель Аронович вместо кружки черпал керосин латунной (или медной) гильзой, опустив три пальца внутрь, а большим пальцем придерживая «снаряд» снаружи. Керосина «намерил» 28 «литров» на 20-ти литровую немецкую канистру из-под бензина. И всё равно – недолив был налицо. На что и указал Менделю Ароновичу Коля.

«Эти немцы, знаешь, что хочешь напишут! Им только верь!» И, как бы в оправдание, добавил примирительно: «У вас, деточка – всё своё. А тут: и яички – купи, и сметанку, и сало – купи! И на всё деньги надо. Иди с богом…»

 

О налогах и работе за «палочки»

 

До войны и после войны минимум трудодней для колхозников – 240 выходов на работу. Если кто не вырабатывал – отрезали сотки, обрекая «несознательный элемент» на голод. В 1947-48 гг. в б-кричинском колхозе «Добролёт» лично сам председатель Сотников запахивал на тракторе картофель у «нерадивых» колхозников.

Работали за «палочки». Зачем колхозникам деньги? У них «всё – своё!» На каждого колхозника была заведена трудовая книжка в 30 листов. Трудодень отмечался учётчиком палочкой. Трудовые книжки сдавались бригадиру. Возле каждой колхозной конторы вывешивали щит с показаниями выходов на работу. Здесь каждый сверял свои выходы с записями бригадира. После смерти Сталина, в 50-е годы тот, кто не вырабатывал годовую норму трудодней, лишался премии натурпродуктами.

После освобождения от оккупации в М-Кричино не осталось ни одной лошади. Землю свою и колхозную вскапывали лопатой. Вспахивали, у кого была, на корове. Была установлена норма: вскопать лопатой каждому 5 соток в день, вспахать на корове – 15 соток.

Подростки в колхозе, выполняли разную работу, в том числе ночной выпас колхозного скота, за который начисляли 40 трудодней. Старший брат Михаил служил в это время в армии и Коля с матерью Прасковьей Яковлевной заработали за год вместе чуть больше пуда зерна, 18 кг.

Налоги с соток в личном подворье на картофель, овощи, табак (Николай курил и сам сажал себе табак) были, соответственно, в 4, 8,10 раз больше, чем на зерно с такой же площади на колхозном поле. Из-за засухи 1946 г. Васильковы не смогли расплатиться с налогами «родному государству» и с них, за такую «несознательность» взяли пеню: 250 стаканов фасоли…

До войны Катя (Чибисова Екатерина Ивановна) успела окончить три класса Сторожищенской начальной школы. После войны в 12 лет, как и многие её сверстники, она пошла работать в колхоз. Ещё до войны мать будила её каждый день в шесть утра и снаряжала в лес «по дрова». В сильную стужу колени Кати она обматывала пенькой. «Штанов не было – выше колен кожа «трескалась» от мороза». Ходили в лес за «дровами» утром и вечером. Возили сучья и прутики на салазках, обвязав их верёвками. Так было и до и после войны.

Жили в холоде, впроголодь, но весело. Во время престольного и других праздников «корогды с улицы не сходили целый день». В качестве музыкальных инструментов были балалайки, гармошки и даже один из деревенских играл на мандолине.

После возвращения из угона в эвакуацию жители сожжённого немцами Сторожища жили в погребах, а потом в «бунках» - в землянках с печурками. Постепенно отстроились, натаскав из лесу осинок сантиметров двадцать в диаметре.

Из послевоенных детских развлечений Екатерина Ивановна помнит качели (реи), которые «ушлые» мужики построили на краю деревни неподалёку от большака на Дмитровск. За катание в деревянных люльках брали плату: одно куриное яйцо с ребёнка. Тут же рядом стояла плетушка (плетёная корзина), куда складывали яйца.

Катя побежала к бабушке и предложила принести два ведра воды из колодца, который был метров за сто, при спуске к берегу речки Цна (притока Неруссы). Второй колодец с «журавлём» был на другом концу д. Соторожище, ближе к лесу.

Принеся на коромысле воды, Катя получила в награду куриное яйцо и побежала к реям.

Хозяева кур держали, из-за нехватки зерна, по четыре-пять, не более. Хотя облагалось налогом в 250 яиц за год каждое подворье. «Бывало на Троицу, если соберут с десяток яиц на яичницу, сварят картошку в чугуне, потолкут, перемешав её с сырыми яйцами, и нюхают, нахваливая, запахи из чугуна, прежде чем приступить к еде».

В качели садилось по два человека, держась руками за прибитые к люльке поперечины. Мужики раскручивали две люльки качелей в полный оборот (360 градусов). «Было страшно и весело одновременно».

В голодные 1946-47 гг. собирали колоски по колхозным полям, летом ели борщ из щавеля слегка забеленный молоком. Ели воробьятник, липовый лист. Вместо хлеба картофельные пироги, да и то далеко не всегда. «Деликатесом» считалась картошка, заправленная толченными и прожаренными зернышками конопли. Вместо сладости - нарезанная ломтями и упаренная в чугунах сахарная свекла.

Вкуса мяса не ведали, так как сплошь были постные дни. Поросят редко кто держал - кормить особо нечем их было. Держали гусей для уплаты налога мясом 40 кг в год. Как только к осени гуси набирали вес, их ловили, сажали в плетушки и везли в Дмитровск. «Слава богу, заплатили налог!» - говорила Полина, мать Кольцовой (Чибисовой в замужестве) Екатерины Ивановны 1935 г.р.

Корову в зимнюю стужу заводили в хату. Нарезали солому, запаривали её горячей водой, мешали с картофельными очистками и давали всё это в корм корове. После её выводили в сени. Здесь же держали и поросёнка, если он у кого был. В Сторожище поросят хозяева держали во дворе, а в Домахе, куда Екатерина вышла замуж, свиней хозяева выпускали на день «на вольный выпас».

Корова в личном подворье облагалась налогом: госпоставка (поставка государству) молока в 3,9% жирности, 500 литров за год. Вместо молока можно было сдать сливочное масло. Если кому удавалось «выручить копейку», то покупали масло в магазине и сдавали как эквивалент налога за молоко.

Светлана Ивановна Василькова (Балалаева), жена Ник, Гр., вспоминала, что молоко в налог из соседних деревень Рублино и Бородино к ним в с. Волконское за 2-3 км женщины носили в вёдрах на коромысле и с песнями…

После отёла коровы у Васильковых, пришла комиссия и «законтрактовала» телёнка. Резать его для своих нужд, строго-настрого запрещалось. Нарушение этого запрета расценивалось как государственное преступление и каралось со всей строгостью социалистической законности. Колхоз в конце года, согласно контракту, обязывался выплатить за выращенного телёнка компенсацию натурпродуктами.

В 1948 г. Груня (Груша, Аграфена) Митина, вдова с тремя детьми, не выполнила обязательный налог государству: 700 литров молока в год 3,9% жирности. Пришёл, как и подобает в таких случаях, уполномоченный министерства по сельхоззаготовкам и забрал корову в счёт налога. Дед Митин Захар Гаврилович в сердцах сказал: «Так-то и германцы забирали!» Кличка «Германец» «присохла» к этому уполномоченному до конца его жизни…

Кроме налогов были и займы по восстановлению народного хозяйства. Колхозник должен был подписаться на одну месячную зарплату, которую он, естественно, никогда не получал. Но стоимость облигации учитывалась в конце года при выдаче сельхозпродукции на трудодни.

В Домахе подписчики на заем зашли в последнюю очередь к жителю «Ушивки» (косяк села, где жили «недодельные», бедные люди) к «Калину Никитичу Аверкину, у которого в хате кроме клопов, вшей и блох ничего не было». Тем не менее, уговорили не особо сопротивляющегося деда, подписаться на заем по восстановлению народного хозяйства на оставшуюся по разнарядке сумму в 10 тысяч рублей. Отрапортовали в Дмитровск начальству о выполнения плана по займу и написали в районной газете о «сознательности» Калин Никитича…

 

О деде «Петике» и «Мордоплюе»

 

Денежная реформа 1947 г. (как подобная реформа 1961 г.) прошла для колхозников безболезненно и почти не запомнилась жителям села, если бы, не курьёзный случай. Меняли деньги старые на новые из соотношения 10 к 1. В отличие от хрущёвской реформы 1961 г., когда деньги меняли в течение года, сталинская реформа, по сути, была конфискационной, так как предусматривала обмен до 100 рублей на руки в один день.

«В ноябре м-кричинские ребята «наиграли» в карты бумажные деньги. Проходивший мимо них дед «Петик» (Васильков Пётр Игнатьевич) предложил обменять бумажные купюры на мелочь. Ребята пошли вслед за «Петиком», и он высыпал на мёрзлую дорогу перед хатой 140 рублей «медью» для обмена. Посчитали – «ударили по рукам» и разошлись».

А в декабре «грянула» реформа денег и народ в райцентре в течение суток «штурмовал» сберкассу. Мелочь копейками оставалась в прежнем номинале и не менялась. Дед Петик, что называется «пролетел» с обменом денег и долго сокрушался: «Записался же я с вами в дураки!»

Председателем колхоза в М-Кричино после войны был Голяков Тихон Никанорович. Только в первый год «председательствования» Тихон «Никанорыч» был трезвенником. Потом пристрастился по любому поводу брать с колхозников «магарычи». Надо колхознику привезти ко двору что-нибудь, иди к председателю с просьбой, так как без его разрешения конюх или бригадир лошадки не даст. А чтобы просьба не «канителилась», не «волынилась», её надо «смочить», «смазать», проще говоря, «помагарычить». «Сколько ты самогона попил за лес, - в сердцах сказала ему односельчанка, - если б знала, сплавила брёвна самотёком на том же самогоне!»

Жалобы поступили «наверх» - в Дмитровск. Председатель райисполкома Михайлов вызвал Тихона Никанорыча в райцентр. Но тот на совещание не явился. Возмущенный таким самовольством Михайлов сам приехал разбираться в М-Кричино.

В колхозной конторе председателя на месте не оказалось. Зато Михайлов застал Лобеева Петра Кирилловича, колхозного счетовода. «В шестилетнем возрасте Петр Кириллович болел корью, получил осложнение и из-за этого ходил, еле передвигая ноги. Но на харчи был большой любитель. Закончил 10 классов Б-Кричинской школы и по рангу должности был вторым человеком в колхозе».

Перед входом в контору, над дверью, был вбит большой гвоздь, где почтальон нередко «оставлял» извещение и прочие бумаги, если контора была закрыта. Михайлов нашёл на этом гвозде вызов на совещание Голякову Т.Н. и потребовал объяснение на сей счёт у счетовода, но так и не добился ничего вразумительного у «заторможенного» Петра Кирилловича.

Потом на районном совещании при «разборке полётов», Михайлов «расчесал» не только Тихона Никанорыча, но и его счетовода. «Приехал в м-кричинский колхоз - председателя нет на месте, а в конторе сидит какой-то «мордоплюй» - ничего от него не добьёшься!» Так и пристала эта кличка к Лобееву П.К.

 

Как снимали Тихона и, как Жора укусил Абрама

 

На отчётно-перевыборном собрании колхозники решили заменить осточертевшего с магарычами Тихона Никанорыча на Морозова Абрама Даниловича, председателя б-кричинского колхоза «Добролёт». Но уполномоченный Дмитровского райкома партии был за то, чтобы оставить Голякова Тихона в прежней должности. Шесть дней кряду шло колхозное собрание. Тихон печать не отдавал. Тогда его повалили и отобрали этот атрибут власти…

После Голякова Т.Н. председателем колхоза избрали Иванова Василия Ивановича. После ликвидации объединения кавелинского колхоза и упоройского спиртзавода и объединения в единый колхоз малокричинцев и кавелинцев – председателем «поставили» Фролова Ивана Абрамовича. Он женился второй раз и от двух браков имел 10 детей…

Наряд полеводческой бригаде происходил обычно на конюшне. «Ты семена сегодня подвозишь. Ты воду в бочке для работающих в поле. Ты женщинам дай задание: обрабатывать свёклу – каждой полоску. Если сенокос, то женщинам задание: сгребать сено граблями».

В июне 1948 г. на сессии Домаховского сельсовета рассматривались вопросы готовности колхозов в Домахе, Б-Кричино, М-Кричино и других к сенокосу и заготовке сена.

Присутствовали председатели и «специалисты» шести колхозов. Заседание началось вечером. В домаховский магазин завезли в этот день спирт-сырец с Упороя. Председатель сельсовета дал команду: магазин для участников совещания не закрывать.

В перерывах делового заседания участники «окунались» в лавку, чтобы «остограммиться» и снять напряжение от умственной работы. К часу ночи, наконец, решили все вопросы и стали расходиться. Ветеринар Безбородкин Георгий Павлович 1921 г.р. «снимал угол» и жил в Б-Кричино и ему было по пути с председателем колхоза «Добролёт» Морозовым А.Д. «Прозаседавшиеся» почти дошли до моста через Расторог. Сели на травку перекурить, отдохнуть. Безбородкин как человек был «бедовый», что называется: «оторви да брось». Но специалист хороший.

Абрам Данилович Морозов славился своей принципиальностью, причём не лучшего свойства. Слово за слово – в разговоре завязался спор. Морозов стал необоснованно упрекать Безбородкина в том, что он недостаточно внимания уделяет его колхозу. Ветеринар вспылил. Завязалась драка. Беспартийный Безбородкин намял бока и укусил за нос старейшего, с 1927 г., по округе члена партии Морозова. Дворцов Нил Иванович на следующий день арестовал хулигана, которому «впаяли» 8 лет…

Позже Николаю Григорьевичу удалось узнать подробности этой истории, когда гостил в с. Волконское у своего тестя Балалаева И.П. На пороге дома появился мужчина и обратился к Ник. Гр. с вопросом: «Узнаёшь земляк?» Безбородкин воевал и на руке у него был рваный шрам.

Когда он поднял руку, чтобы пригладить волосы на голове, Ник. Гр. вспомнил по-этому характерному жесту и шраму на руке ветеринара, когда-то лечившего у них корову.

Василькова Н.Г. гость, конечно же, в лицо не помнил, но знал, что эта фамилия м-кричинская. Сели за стол, разговорились. В местах заключения Безбородкин познакомился с женщиной родом из села Волконское – вот судьба и свела земляков здесь.

Как выяснилось, Морозова он не кусал за нос, а ударил поршневой ручкой в ноздрю. Потом обмякшего Абрама Даниловича отволок к мосту и бросил в колею, прикрыв придорожным бурьяном, в надежде на то, что какая-нибудь машина наедет на него.

Пошёл на Упорой (километров пять), рассказал о драке Кошелеву Игорю (по-уличному «Игор»), двоюродному брату и предложил добить Морозова. Выпили. «Игор» взял пистолет и «пошли на дело». Но Морозова на месте в колее уже не было. На «пятачке» возле школы молодёжь уже не выплясывала «барыню», не пели частушки и «страдания».

Решив, что Морозов дома, на ходу придумали как выманить его оттуда. Подожгли сарай и сели с пистолетом в засаду. Но по «пьяни» и в темноте перепутали морозовский сарай с соседским. Морозов на пожар так и не вышел.

А утром был арест, следствие. Адвокат убедил Жору Безбородкина, во избежание срока на полную катушку (12 лет), несколько изменить показания. Якобы Морозов навалился сверху, душил. Вот и пришлось укусить его за нос…

 

«Прокати ты меня, Ванюша, на тракторе…»

 

Школу-четырёхлетку Коля Васильков закончил на одни пятёрки. Бросил учёбу – пошёл работать. Во время обеденного перерыва, когда Николай сидел на завалинке и потягивал самокрутку, пришла Наталья Егоровна, дочь учителя Панина Е.Х.. «Чего ты, Коля, не ходишь в школу?» На что он рассудительно ответил: «А кто ж работать будет?»

По крестьянским понятиям односельчан «выучиться» надо затем, чтобы не работать (трудиться). Труд признавался только один – физический. Работа того же учителя или бригадира, раздающего наряды на работу – это не труд, ведь «языком – не лопатой!» (работать).

Сентябрь Николай не учился. Уговорил Колю пойти в 5-й класс б-кричинской школы учитель литературы, родом из Домахи, Любкин Иван Никитович. 5, 6, 7 классы Коля окончил к 17 годам.

Закончив 7 класс Б-Кричинской школы, Николай пошёл работать прицепщиком плуга на тракторе. Эта работа требовала сноровки и физической силы. На повороте (развороте), при въезде в лощинку, прицепщик крутит «баранку» руля, чтобы плуги или поднялись, или опустились. Стойки на плугах были чугунные, причём самого низкого качества. Если не рассчитал и опустил глубоко плуги до мёрзлой земли – чугунные стойки ломались в «момент».

Ещё не слаще было трактористу. Вспоминая послевоенное время, Ник. Гр. сказал: «Работа у тракториста была хуже, чем у раба». Трактора ХТЗ (Харьковский тракторный завод, «расшифровывался» как «Хрен Тракторист Заработает») и СТЗ (Сталинградский тракторный завод) заводились непросто.

Бригадир тракторной бригады ставил зажигание магнето в определённое положение. Если не «рассчитал» и поставил «раннее зажигание», то горючая смесь воспламенялась от искры раньше, чем следовало бы. Маховик двигателя давал обратный ход, нередко «выбивая» кисть руки трактористу, крутящему заводную ручку.

В конце 1944 г. в МТС района стали поступать как ХТЗ так и ЧТЗ им. Сталина (под маркировкой С-60, С-65). Последние имели маховик двигателя с отверстиями в 20 мм. В них вставлялась заводная монтировка. Если возникало «раннее зажигание», то в лучшем случае, монтировка улетала высоко в небо; в худшем – била «наповал» тракториста в лоб.

Тракторист сидел за рычагами ЧТЗ или «баранкой» руля ХТЗ, СТЗ на железном сиденье без кабины, обдуваемый ветром с пылью или обмываемый дождём, иной раз со снегом.

Каждое утро он выгребал грязь из двигателя. Для этого надо было залезть под днище трактора, открутить задние болты, а потом придерживая коленями 17-кг чугунный поддон, передние болты. Снять «чугунку» и вычистить двигатель. Текущий ремонт: перетяжка, замена прокладок, удаление грязи около шатунов – без этих обязательных процедур техника долго не работала.

О «фотогигиеничности» тракториста ещё до войны сложили «хулиганскую» частушку: «Полюбила тракториста, а потом ему дала. Три недели сиски мыла и соляркою ссала!»

Несмотря на тяжкий труд, трактористам завидовали – ведь им «платили» на трудодень 3 кг хлеба (зерна). Гарантированно за сезон, если всё поладится, они получали 20 пудов зерна. Жили трактористы недолго – 40-50 лет. Редкими исключениями среди них были «долгожители» Храмченков Александр Андреевич («Водопьян») с 1928 г.р., севший за трактор в 17 лет и проживший до 75 лет, и его ровесник Маслов Фёдор Григорьевич (1929-2001). Родом оба из Домахи.

Технически коллектив механизаторов был совсем неграмотен. Да и образование специалистов оставляло желать лучшего. Инженер Серёжин Андрей Андреевич, родом из посёлка Комаричи, имел 4 класса образования и 6 месяцев курсов обучения тракторному делу на Харьковском тракторном заводе.

В конце 40-х начале 50-х годов стали выпускать гусеничный трактор ДТ-54, на котором, впоследствии, «подняли целину». Он имел двигатель, как у современных тракторов, на вкладышах и такую немаловажную мелочь как кабину. Теперь трактористу за шиворот не текло, в уши не задувало, хотя сильно гудело, трясло и вибрировало – на то они и есть 54 лошадиные силы.

Другое чудо современной по тому времени техники – локомобиль. В М-Кричино по ночам был виден свет (12-13 км) ж/д. депо в Комаричах, так как лесопосадок не было. Ветер зимой сдувал снег в лога и деревни и поля от этого были «голые». После неурожая 1946 г. и голода 1947 г., по сталинскому плану борьбы с засухой стали сажать лесополосы. Это продолжалось вплоть до смерти вождя в 1953 г.

С 1952 г. развернулось строительство прудов. Из них или ближайших речек к колхозным полям укладывали асбестово-цементные трубы и с помощью локомобилей (маленький паровоз на колёсах, топившейся дровами) качали воду для орошения.

В 1946 г. для топки своих печей и «грубок» стали копать торф. Нередко натыкались на останки погибших солдат. Их кости собирали с 1946 г. по 1947 г. на болотистой пойме Расторога.

Первыми стали копать торф кавелинцы, потом м-кричинцы и б-кричинцы. Упоройский спиртзавод набирал команды для заготовки торфа и платил 3 рубля за 1000 торфяных кирпичей.

Торф копали обыкновенной или специальной лопатой. По кисловатому запаху торфа в Дмитровске определяли жителей этих сёл. В 1954 г. запустили торфяной комбайн. Школы района, Упоройский спиртзавод обеспечивались торфом из Кавелино, М-Кричино, Б-Кричино. Добыча торфа велась до 1970 г. В «развальные» 90-е торф стали копать вновь. После подведения газа в сёла в 2000 году торфоразработки прекратились…

 

Как узнать правду-матку о человеке

 

Неизвестно как сложилась судьба Николая, если б на поле понаблюдать за вспашкой не приехал директор Неруссовской МТС Митронин. Увидев Колю сказал: «Ты что, прицепщиком? Шёл бы учиться». «А я кончил 7 классов». «А ты бы в Задонский техникум пошёл (учиться)». Толчок в нужном направлении был дан.

Интеллигенты и специалисты были наперечёт и на виду в селе. К ним можно было отнести как учителей Панина Е.Х., Луканцова С.Е. (после Лопандинского педучилища, заочно закончившего Орловский пединститут) и др., так и фельдшера Чугунова, жившего в 1948 г. на «съёмной квартире», одновременно являющейся медпунктом, домаховского коновала Парамонова.

Сватажился Николай с домаховцами Есиным Ильёй, Бурмистёнковым Михаилом и решили пойти куда-то учиться. Определились – в Задонский техникум. Для начала решили выписать свидетельства о рождении в Дмитровском загсе.

«За кампанию» со сверстниками в 18 лет Коля пошёл в ЗАГС. «Заведующая отдела ЗАГСа г. Дмитровска, женщина, спрашивает нас: с какого года. Все мы года «поотписали» - думали, война 100 лет будет. Отвечаю ей: с 1932. А она – снимай штаны. Нет – ты с (19)31!» Точно так же «узнала правду» у земляков Николая: «Ты – с (19)29, а ты – с (19)30 года!»

Поехали вместе в г. Задонск - до 1954 г. Орловской, а потом Липецкой области. Задонский техникум организовался в 1947 году. Сдавали 5 экзаменов: русский язык (устно и письменно), математика (устно и письменно), Конституция СССР. Николай все экзамены сдал на «5».

 

«Ты хочешь быть «вумнее» моих оболтусов!»

 

«Зачислили. Учусь. Месяц, второй. В октябре 1948 г. приходит комендант за паспортом для прописки. Объясняю, почему не имею документа: «Мне Тихон, председатель не дал справку в сельсовет».

«Ты хочешь быть «вумнее» моих оболтусов!» - мотивировал свой отказ Николаю Тихон Никанорыч, когда тот сообщил, что собирается учиться в техникуме. Со сталинских времён коллективизации была введена определённая процедура выезда из сельской местности. После письменного согласия председателя колхоза, сельсовет выдавал «форму-1» для выезда из деревни (села) и получения паспорта.

Комендант предложил Коле поискать частную квартиру, где согласятся держать квартиранта без паспорта и прописки. Николай пошёл к директору техникума и объяснил, почему нет паспорта. Тот дал три дня на оформление документов.

От Задонска до Орла – 100 км, Коля добирался поездом «Елец – Орёл». На ж/д. станции Верховье (райцентр Орловской области) милиция, как правило, «шмонает» - ищет «зайцев» (безбилетников). Если кто попадается – высаживают. От Орла до Кром (км 36) Николай добирался на попутных. А от Кром до М-Кричино (62 км) он шёл пешком.

Обратился опять к Тихону за «формой-1» – результат тот же. «Показываю ему записку от директора, что Васильков Н.Г. является студентом Задонского сельхозтехникума с просьбой выдать ему нужную справку для получения паспорта. «Сходи с этой бумажкой на двор!» - ответ Тихона». Сортиры (отхожее место) ещё в то время не строили. Поэтому «по нужде» ходили в сарай (двор) или за сарай, на огород.

Пошёл Коля к Новикову Илье Александровичу, председателю сельсовета. Илья Александрович выслушал и скомандовал секретарю Калинову Ф.Ф. выдать справку по форме-1. Тот пытался «заволокитить» дело, чтобы получить «причитающийся» в таких случаях магарыч. Но Новиков заставил секретаря быстро и без проволочек оформить нужную бумагу. Так с 1949 г. Васильков Николай получил паспорт и стал полноправным гражданином СССР.

 

О вольной жизни студента

 

Для пропитания в Задонске мать, Прасковья Яковлевна, готовила Коле картофельные сухари. Картошку терли на тёрке. Затем перетёртую массу смывала водой для получения крахмала. Перетёртый и высушенный картофельный жмых смешивала с гущей на муке (закваской) и выпекала «картофельный» хлеб, который резала на куски и сушила в печи на сухари.

Сухарь получался «на славу» - раскисал в чашке с водой за полтора часа. Николай забирал с собой в мешке зараз килограмм сорок таких сухарей, чтобы хватило до следующих каникул. В Орле при посадке в ж/д вагон смотрели, чтобы ручная кладь не превышала 20 кг. Взвешивали и, за лишний груз, приходилось платить.

Стипендия студента Задонского сельхозтехникума в конце 40-х годов – 140 рублей. Каждый месяц 14 рублей вычитали на заем государству плюс комсомольские и профсоюзные взносы. 7 руб 20 коп – плата за проживание в общежитие. 90 рублей «на харчи» по талонам без хлеба.

Хлеб, 2-х килограммовую буханку стоимостью 1 руб 90 коп, покупал каждый себе и старался «растянуть» её на несколько дней к ежедневным завтракам, обедам, ужинам. Кормили в техникумовской столовой «по деньгам».

Завтрак состоял из столовой ложки манной каши, на которую Ник. Гр. до сих пор смотреть не может, с каплей подсолнечного масла в центре. Обед: щи из кислой капусты, которую в техникуме заготавливали сами в больших деревянных бочках; отварка из чечевицы (чечевичная похлёбка). Ужин: ложка гречневой каши или картошки.

Для студенческого общежития использовались бывшие монастырские кельи на 12 человек каждая. Посреди комнаты-кельи стоял стол, по бокам – кровати. Грубка в углу при входе. Топили углём. Было даже жарко. Электрического света в г. Задонске не было. Но в техникуме имелась своя дизельная электростанция и до 12 ночи «лампочки Ильича» горели. С 12-ти и до 2-х часов ночи зажигали две 12-ти линейные керосиновые лампы – доучивать уроки.

«Есть хотелось постоянно. Посмотрев на буханку хлеба, рассуждали так: что завтра голодать, что сегодня. Затем черпали кружку воды, добавляли в неё соль, отрезали краюху хлеба и подкреплялись, делая уроки. Когда кончался хлеб – «перебивали» голод куревом».

Коля начал курить с 6 лет. После войны сам высаживал табак на огороде. Самосад (махорку) хранил в гильзах из-под снарядов. Напряжённая учёба и скудные студенческие харчи привели к малокровию. Врач посоветовал Коле «бросить курить», чтобы «не сдохнуть». И для курения здоровье нужно.

Николай зашил карманы, которые использовал вместо кисета для табака. Два месяца помучился и всё: стал некурящим на всю оставшуюся жизнь. Даже 5-летняя служба в армии стрелком-радистом ВВС и бесплатная выдача экипажу папирос «Дели», не вернула его к вредной привычке.

Форма одежды у студента Николая по тому времени была завидная. Брат Михаил из армии выслал ему посылкой кирзовые сапоги, гимнастёрку и солдатские брюки. В этой «мужественной» форме Коля и ходил в техникуме. Некоторые сокурсники, видя такую «завидную» одежду Николая, спрашивали его, не служил ли он в армии.

Земляк Есин Илья Иванович 1932 г.р., родом с пос. Никольское, щеголял по Задонску в немецких офицерских галифе и немецких кованых ботинках. Когда он шёл по булыжным задонским мостовым, они «цокали». И в этом был свой шик!

Илья закончил потом Харьковский институт машиностроения и работал конструктором в г. Колымы (Западная Украина) на заводе изготовляющим ковши для тракторов «Беларусь».

 

Радости кино

 

В 1952 г. на Домаховский сельсовет дали кинопередвижку. Карбюраторный движок обеспечивал киноаппарат электричеством. В Домахе посреди деревни был клуб. Экран из парусины вешали прямо на стену. Входной билет стоил 20 коп с «носа». Если не было клубного помещения, киномеханик начинал «артачиться» и, ссылаясь на инструкции, отказывался «крутить кино» на улице. Дело улаживали взяткой в 40 рублей.

В М-Кричино в 1952 г. уговорили через взятку ставить фильм в конюшне. Люди вместе с лошадями смотрели знаменитого «Тарзана». Всё было ничего, пока Тарзан не закричал по-звериному. Перепуганные лошади чуть было не разнесли конюшню…

Киномеханик с киноаппаратом перемещался из одного села в другое только за магарыч. В 50-е годы участковым киномехаником от Дмитровска был уроженец д. Кавелино Лобеев Николай (примерно 1933-35 г.р.). Он спился от этих самых магарычей, получил прозвище «Тряскин» и был «списан» за профнепригодностью в трактористы.

Билет на киносеанс в это время уже стоил в селе 3 рубля, а городе с 6 ряда – 6руб, а на последних рядах – 9руб. Деревенская «шпана» стремилась попасть в кино бесплатно. Если киномеханик не пропускал, то делали ему «подлянку» - насыпали в глушитель движка песка или соли в бензин. В последнем случае «искра пропадала», движок глох и не заводился до тех пор, пока киномеханик не догадывался слить бензин и залить новый.

Смотреть кино ходили, чуть ли не всей деревней. Алешкин Николай Павлович 1948 г.р. вспоминал, как на вечер шли из д. Талдыкино большой толпой за 3 км в пос. Никольское, где прямо на стене фермы «крутили» фильм.

Машка «Глазуниха» (1916-?) из Домахи захотела попасть «зайцем» на фильм. Сзади клубной сцены был лаз в полу, проделанный безбилетниками. Он был явно не рассчитан на 40-летнюю толстую бабу. Но всё же, застрявшую в лазу Глазуниху, ребятня, сзади упёршись, протолкнула.

В Б-Кричинском клубе взрослая баба попробовала попасть на киносеанс, выставив стекло в раме. Залезла наполовину и застряла: ни в зад, ни вперёд! Воспользовавшись её беспомощностью, ребята повзрослее стали хлопать бабу по заду. Как долго это продолжалось – неизвестно. Мимо шёл кузнец Мильченко А.Н.. Взявшись за крестовину окна, он выдернул раму вместе с женщиной.

 

О местной исправительной колонии

 

После войны в домаховском лесу была создана исправительно-трудовая колония на 300 человек. Здесь отбывали срок «незлостные» полицаи, самогонщики, те, кто попался на воровстве колхозного имущества, неплательщики налогов. «Лагерники» изготовляли деревянные срубы, повозки, бочки; выжигали древесный уголь, варили дёготь.

У Василия Белова находим описание некоторых видов этих работ: «Дёготь гнали из бересты, набивая её в керамические сосуды, называемые кубами. Эти кубы, вмазанные в печи, нагревались снизу, из них и вытекал дёготь, так необходимый в хозяйстве. Его использовали для смазки обуви, колёс, качелей, упряжи, повозок, для изготовления лекарств, для отпугивания оводов и т. д. Смолокуры пользовались тем же способом сухой перегонки, но вместо бересты в керамический сосуд набивали сухие смоляные сосновые корни. Углежоги жили в лесу неделями. Они выкапывали большие ямы, набивали их дровами и поджигали. Хитрость состояла в том, чтобы вовремя погасить этот исполинский костёр, закрыть яму дёрном и потушить угли. Если закроешь слишком рано – вместо углей окажутся головешки, если поздно, то будет одна зола. Можно себе представить на кого был похож угольщик, с недельку поживший в лесу!»

Воду носили себе в вёдрах из деревни Воронино километра за два. После смерти Сталина этот лагерь и тюрьму в Дмитровске ликвидировали. На месте казарм дмитровского «гулага» образовались мастерские СПТУ – «головная кузница» кадров трактористов.

До этого трактористов и бригадиров тракторных бригад по 6 месяцев учили в г. Болхов. Болховскую «тракторную академию» кончали: «Дудин» (Калинов А.И.), «Водопьян» (Храмченков А.А.), «Боляка» (Сафонов Ник. Ст.).

 

ГЛАВА IV: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СТАЛИНА - «МАЛЕНКОВ ДАЛ НАМ ХЛЕБА И БЛИНКОВ»

«Милые, что ж мы будем делать без кормильца?»
«Это что за персона лежит на печи?»
«Пенькой кормите!»
«Несчастливая» любовь
Офицеры переходили на строевой шаг
«Не видать тебе офицерских погон!»
«Только 40 лет, а он уже старший лейтенант!»
Дорога домой
Как Домаха отстроилась
Боролись с луговым мотыльком «без всякой химии»
«Праздник русской берёзы»
О кадрах, технике и лошадках
«Ну, ты – как Булганин!»

 

«Милые, что ж мы будем делать без кормильца?»

 

Первый ламповый приёмник «Родина» появился в м-кричинской конторе в 1947 г. У бывшего офицера Сафонова Петра Никоновича, отца Козиной Ольги Петровны, 1953 г.р. был радиоприёмник «Родина», Воронежского радиозавода и работал на анодных и катодных батареях. По нему слушали «всем миром» сводки о состоянии здоровья Сталина, а затем и известие о его смерти 5 марта 1953 года. Бабка Настя Митина, бабушка по матери Зои «Колобчихи» (Голобокова З.И.) стала причитать: «Милые, что ж мы будем делать без кормильца?»

После смерти Сталина чуть легче стало с выездом из деревни на жительство в город. Отменили многие налоги: налог за бездетность с 18 лет, налоги за сады, за пчёл, за свиней. Налог за молоко оставили, под видом «добровольной сдачи излишков». Как будто они, когда то были у живущих впроголодь колхозников. Тем не менее, заметно полегчало, и народ откликнулся на всё это частушкой: «Стал Маленков – дал нам хлеба и блинков». Действительно, в магазине в свободной продаже появились мука и хлеб.

В Комаричи, Лопандино и в Дмитровске были свои пекарни. Но дмитровская пекарня была маломощной и район хлебом не обеспечивала. Поэтому до конца 50-х годов хлеб пекли сами. Зерна в это время давали вволю – 3 кг на трудодень. Зерно, загруженное на трактор с санями, везли молоть на свои мельницы в Домаху и в Кавелино. Для получения муки- вальцовки (из обитой от шелухи пшеницы) ездили в г. Дмитровск. На месте нынешнего пищекомбината была мельница-вальцовка.

В середине 50-х годов холсты на одежду ещё делали сами. Но уже стали покупать «москвички» - полупальто, подбитое ватой. А в конце 50-х - начале 60-х годов уже редко кто ткал холсты. Покупали материал в магазине или ездили покупать в Харьков и шили одежду сами, делали заказ умельцам или в КБО (комбинат бытового обслуживания).

О муке-вальцовке из Дмитровска для домашней выпечки хлеба и о пошиве одежды портными по индивидуальному заказу в середине 50-х годов также рассказала мне бывшая техслужащая школы Чибисова Екатерина Ивановна.

 

«Это что за персона лежит на печи?»

 

Чибисова (Кольцова) Екатерина Ивановна 1935 г.р. Родилась и выросла в д. Сторожище. Хатка была небольшая, крытая под солому, с глиняными полами, стены обмазаны глиной и побелены изнутри и снаружи. В тёмное время суток освещалась лучиной, после войны керосиновой лампой. Во время эвакуации в 1943 году немцы догнали жителей д. Сторожище до сёл Палеевка и Орловка Ямского района Сумской области. При перевозке по железной дороге в вагонах-«телятниках», эшелон бомбили наши самолёты. Люди выбегали из вагонов, но после бомбёжки немцы снова их сгоняли к составу и везли дальше.

Мать Полина после возвращения из немецкой эвакуации терла на тёрках картофель вместе с дочерью и с сыном Михаилом. Крахмал поначалу продавали в Дмитровске, чтобы купить те же лапти. Вплоть до 1956 г. крахмал здорово «выручал» семью. Мать возила его продавать в Одессу.

Пока неделю там продаёт 400 стаканов, Екатерина ещё 200 стаканов натирает и намывает к её возвращению. Из Одессы мать Полина привозила на радость детям белые булочки и вафли, которые они «отродясь не видали»; отрезы материи.

Замуж Екатерина вышла не по любви и взаимной симпатии, а по воле «тётки Натахи и дядьки, брата матери. Им понравился жених. Тем более будущий тесть Чибисов Николай Иванович 1905 г.р. сказал при просватании: «Нам приданого не надо (мера зерна – два пуда, да мера картошки). Вы нам только девку дайте». Вот и «пропили», то есть просватали Екатерину без её согласия и ведома.

Парень из соседней деревни Балдыж Королёв Коля давно оказывал Кате знаки внимания. И он ей нравился. Королёв со взрослым родственником пришёл просить дать отказ домаховцам, так как он сам хочет жениться на Кате. Тётка Натаха, воспользовавшись отсутствием дома племянницы, сказала, что та Колю и видеть не хочет. После этого жених Николай вовсе перестал замечать Катю, к её изумлению. И только спустя 42 года, когда Николай Королёв сел рядом с Екатериной Ивановной в зале ожидания Дмитровской автостанции и рассказал о своём сватании к ней, она с сожалением узнала о роли родной тётки в её судьбе.

Своего будущего мужа Чибисова Василия Николаевича (1930-199?), по-уличному «Цебер», она и вовсе не замечала среди многих деревенских парней Сторожища, Балдыжа и Алёшинки. Это он её присмотрел обутую «в кирзовые сапоги 42 размера - покупали на два-три размера больше, чтобы в зимнюю стужу не одной суконной портянкой обернуть ногу».

К свадьбе заказали и сшили Екатерине сапожки из хромовой кожи. После армии Василий, завербовался «на поднятие целины» в Казахстане. Через два года вернулся в Домаху и пришёл в гости на престольный праздник к бывшему сослуживцу Илюхе, родом из Сторожища. Вот и приметил Василий Катю в одном из корогодов (хороводов). Недолго думая, заслал сватов. Когда после просватания жених пришёл в гости, тётка сказала: «Ты бы с печи слезла, да Васе туфли почистила». «Никакого Васи знать не знаю и знать не хочу!» - отвечала ей племянница. Тогда из соседней хаты, «спасать ситуацию», пришёл родной дядя и строго сказал: «Это что за персона лежит на печи? А ну, слазь!». Екатерина по натуре была девушка послушная и застенчивая. Наверное, тем и нравилась родителям Королёва Коли, которые говорили матери Полине: «Ты Катюшка никому не отдавай замуж – дюже она нам по душе!»

Не смогла она ослушаться родственников – «так и вышла замуж с печи». Свёкор Чибисов Николай Иванович был человек «додельный» (охочий до дела), возглавлял плотницкую строительную бригаду в домаховском колхозе. Потом работал колхозным пасечником. Прожил 92 года.

В Домахе первые четыре года Екатерина с мужем жила в одной хате со свёкром и свекровью. Свёкор с сыном ночью навозили из лесу на волах нетолстых осинок, расщепили их надвое и «набрали» из них хатку для молодых. На новоселье дали тёлку. «Как же я буду хлеб печь? Я ведь не умею!» - сокрушенно призналась мужу Екатерина. «Не бойся. Как спечешь – так и будет. Для себя ведь» - успокоил её муж.

 

«Пенькой кормите!»

 

«В начале 50-х годов из Узбекистана привезли плужки-боронки для обработки междурядья хлопка. У нас их назвали «ташкентками» и использовали для подрезания сорняков при обработке свёклы, моркови, а потом картофеля. Это значительно облегчало прополку и увеличивало урожайность».

В 1954 г. постановлением ЦК КПСС 30 тысяч «передовых рабочих» направили в село для «укрепления руководящих кадров» - работать председателями колхозов. Председателем колхоза «Коммунист» (д. Рублино) был назначен москвич, кандидат юридических наук. Одним из таких «тридцатитысячников» был москвич Дроздов с женой Матильдой. По прежней работе Дроздов, бывший заведующий отделом конструкторского бюро, стал председателем м-кричинского колхоза.

С женой Матильдой вдвоём из конторы «не вылазили». День-деньской он играл на гитаре, она пела романсы. Прибегают с колхозной фермы: «Товарищ председатель! Коров нечем кормить (100 голов)!» Ответ «передового» москвича: «Пенькой кормите!» и продолжали петь «на два голоса», как бы давая понять отсталым деревенским людям, что «искусство превыше всего». Ошарашенный таким ответом завфермы: «Так они не будут есть!» «А что делать?» - встречный вопрос представителя «передового класса» «отсталому колхознику».

Заходит с докладом Губанова Прасковья: «Картошку с колхозного поля воруют!» «Остановите!» - даёт ей в ответ «ценное» указание Дроздов и продолжает дальше, как ни в чём не бывало, петь с Матильдой под гитару.

В конце 1954 г. председатель райисполкома г. Дмитровска Степан Никитович Фак, хохол родом из Черкасской области, попросился на работу в Домаху. До 1954 г. Фак работал директором Лубянской МТС, затем зональный секретарь Дмитровского райкома партии. Последние полгода перед тем, как стать председателем колхоза в Домахе, председатель райисполкома в Дмитровске.

Соперником Фака на выборах председателя колхозным собранием был «гитарист» Дроздов. Колхоз им. Молотова, куда входили хозяйства М-Кричино, Кавелино, посёлков Калиновский, Михайловский, Южный вскоре был присоединен к «Сталинскому пути» (Домаха).

Дроздов без работы не остался. Он «выбирается» председателем колхоза им. Куйбышева (Лубянская зона). Был он большой любитель выпить. Предпочтение отдавал «перцовой» водке – три бутылки за день. Однажды в разгар сенокоса Дроздов с бухгалтером «нагрузившись» как следует, затеяли борьбу в конторе. Перевернув там всё «верх тормашками», вышли бороться на свежий воздух. Женщины, шедшие на сенокос с граблями, стали невольными зрителями борцовской схватки. Дроздов бросил оземь более тщедушного бухгалтера, сломал ему два ребра. За что был исключен из партии и изгнан с руководящего поста. С женой Матильдой у них детей не было. Зато за хорошую игру на гитаре её приглашали на все свадьбы окрест…

Другие «тридцатитысячники», товарищи по конструкторскому бюро, были более удачны в новой для себя деятельности. Так Мирзоев (говорили, что он армянин Мирзоян) бывший подчиненный Дроздова, возглавлял Неруссовскую МТС (Дмитровск). Он построил каменную контору, общежитие с водяным отоплением для механизаторов. Вокруг этих зданий посадил сад. Сделал первоклассные по тому времени мастерские с токарными станками.

Работавший с ним инженер Ковалёв, из того же «КБ», зарекомендовал себя как толковый специалист. При МТС работала агроном Вера Матвеевна, казачка с украинской фамилией, которая любила ездить верхом на лошади. Ковалёв женился на ней. Детей у них не было. Лет семь спустя он перевёлся на работу в «ремзавод» г. Орла, куда и уехали они вдвоём…

 

«Несчастливая» любовь

 

В 1956 г. в домаховский колхоз вошли хозяйства с. М-Кричино, д. Кавелино, д. Воронино, а в 1959 г. – с. Б-Кричино, д. Любощь и с. Упорой. Так из довоенного колхоза «Сталинский путь» (Домаха) возникло «Ленинское знамя» - колхоз, объединивший 7 сёл и деревень. Расстояние между крайними из них: лесной деревней Воронино на севере и селом Упорой на юге – 12-13 км.

В 1956-57 гг. в колхозе «Ленинское знамя» работала агроном Шпенькова Клавдия Ивановна, родом из Комаричи. Мильченко Андрея Николаевича, кузнеца из Б-Кричино, красавца-мужчину богатырского телосложения «попутал бес» и он закрутил роман с «агрономшей».

Дело дошло до развода с женой. Но помешал несчастный случай. Мильченко ловил рыбу в Растороге с помощью тола и бикфордова шнура. Война «прокатилась» по этим местам и добра такого хватало.

Андрей Николаевич заложил в тол капсюль, подсоединил шнур и зажёг его. Скорость горения – 1 см в 1секунду. Но шнур оказался надломленным, и толовая шашка взорвалась в руках у Мильченко. Ему оторвало кисть руки и выбило глаз.

Любовь кончилась. Как говорится «с глаз долой и с сердца вон». Мильченко уехал жить в Мценск к сыну. Впоследствии, до самой смерти он работал здесь заведующим мастерскими в техникуме металлургии.

Его сын, Николай Андреевич Мильченко (по-уличному «Бабай») после 7-летки Б-Кричинской школы, окончил ж/д техникум, потом ж/д институт и работал начальником снабжения Мценского завода алюминиевого литья (филиал ЗИЛа). Помогал «доставать» колхозу «ЗИЛа»…

 

Офицеры переходили на строевой шаг

 

В 1952 г. демобилизовался из армии брат, Михаил Григорьевич Васильков. После освобождения, осенью 1943 г. его призвали в отряд минёров. В дер. Осмонь (за д. Берёзовка) их учили распознавать и обезвреживать мины. Весной 1944 г. началась практика - разминировали полей от д. Берёзовка до д. Долбенкино.

Мины были как немецкие, так и наши. Немецкие противотанковые представляли собой круглые железные банки. После разминирования их половинки деревенские жители использовали как крышки для чугунов.

«Голь на выдумки хитра» - наши мины имели деревянный корпус, поэтому обнаруживались они не миноискателем, а обыкновенным щупом, палкой с железной проволокой на конце. Противопехотные мины в виде деревянного пенала весили легче 8 кг-х противотанковых в прямоугольной деревянной коробке.

Именно нашу противотанковую мину «нащупал» земляк Михаила из Домахи Митёнков Александр (дядя Амелиной (Митёнковой) Марии Федоровны 1955 г.р.). Поставив чеку (предохранитель) в нерабочее положение, он пытался вывернуть по очереди каждый из четырёх взрывателей. Они «не поддавались», так как дерево разбухло от сырости.

«Капитан минёров, увидев заминку, приказал отойти Митенкову метров на пять, а сам ткнул щупом в мину. Раздался взрыв. От капитана ничего не осталось. У Митенкова в руках сдетонировал тол. Ему оторвало кисти рук. Но потом в колхозе воду трактористам он возил, и лошадь запрягал сам. Женился на сводной сестре Голяковой Натальи Яковлевны («Талечка»), имел 3-х детей. Старшая дочь закончила ж/д техникум. В 80-е годы уехал с семьёй в Алтайский край…»

В ноябре 1944 г. Василькова М.Г. призвали в армию. До войны он успел закончить 7 классов. Место службы ему определили: г. Гороховец Горьковской области, школа сержантов. Вместе с ним служили земляки: Фомин Василий Алексеевич (1927-1997) из Б-Кричино, Луканцов Сергей Ефимович (1927-1997) из Домахи, Антоников Моисей 1927 г.р. из д.Воронино.

Моисей «снюхался» с майором, начальником штаба. Вместе с ним Антоникова перевели на Сахалин, откуда они сбежали в Америку.

После окончания школы сержантов в 1945 г., Михаил Григорьевич попал служить в войска МВД. В г. Мурино Новгородской области был лагерь для военнопленных немецких офицеров. Они имели право ношения формы. На работу, как на праздник, чистили и «надраивали» сапоги, пуговицы на кителях. Работали «по охоте». Присел отдохнуть пленный офицер, конвоир – слова не скажи.

По дороге на работу, при входе в город, офицеры переходили на строевой шаг. Доходяги-конвоиры в длинных не по росту шинелях, в ботинках с обмотками, с винтовками-трёхлинейками следом «еле ноги тащили от плохих харчей».

Приехал какой-то начальник, посмотрел на эту неподобающую для «победителей» картину, и приказал выдать конвоирам яловые сапоги, автоматы вместо винтовок со штыками, «подогнать» шинели по росту. Чтобы «укоротить» спесивых арийцев, конвоирам разрешили давать им за неповиновение «зуботычины».

В апреле 1952 г. брат Михаил демобилизовался из армии. Закончил 6-месячную школу механизаторов в Болхове и до выхода на пенсию в 1986 г. работал трактористом в колхозе. В 1952 г. женился на Савиной Прасковье Ананьевне (1929-2000). В 1953 г. у них родился сын Александр, в 1955 г. – дочь Валя, в 1958 г. – дочь Мария. Михаил Григорьевич умер в 1996 г. и похоронен в М-Кричино. Жена после его смерти уехала в г. Тосно Ленинградской области к дочери Марии, которая окончила Ленинградский финансово-экономический институт и работала здесь бухгалтером. Александр и Валентина живут и работают в г. Нарва (Эстония).

 

«Не видать тебе офицерских погон!»

 

В 1951 г. на службу в армию призвали студента Задонского сельхозтехникума Василькова Николая Григорьевича. Попал он служить в элитный род войск: ВВС, в Каннскую лётную школу стрелков-радистов под Красноярском. Здесь курсанты, помимо прочего, тренировали прыжки с парашютом на ЛИ-2.

Одним из главных предметов считался «Краткий курс ВКП(б)» под редакцией товарища И.В.Сталина. Преподавал его «почти земляк», майор, родом из г. Мглин Брянской области. В Канском летном полку Николая избрали секретарём комсомольской организации, и за несколько дней до смерти Сталина он получил задание готовить на всякий случай речь…

Сослуживец Николая, сержант Кыпа, имел 7 классов образования и мечтал стать офицером. Он подал заявление на поступление в кавалерийское училище под Саратовым. Приехал поступать, а там полным ходом идёт расформирование училища как не отвечающего современным реалиям. Коней разбирали по конезаводам, жгли учебные пособия.

Преподаватели-командиры, соратники маршала Будённого, не могли сдержать слёз при виде такой картины. «Не солоно не хлебавши», хохол Кыпа вынужден был возвратиться в Канск, где сослуживцы не преминули над ним подшутить: «Опять ты будешь рядовым – не видать тебе офицерских погон!»

За строевую подготовку курсантов Каннского училища отвечал выпускник Ташкентского пехотного училища лейтенант Колесников 1927 г.р. По всем специальным дисциплинам, политподготовке Николай успевал на «5», кроме строевой.

Чтобы избежать «нагоняя сверху», Колесников послал Николая к своему непосредственному начальнику майору Швецу. Тот приказал в полной экипировке: с винтовкой, противогазом, с шинелью в скатку курсанту Василькову прибыть на плац к 10 утра.

Четыре дня подряд в 36 градусную жару он гонял Николая строевым шагом по плацу. У того «побелела» гимнастёрка и соль выступила даже на шинели в скатку. Он потерял в весе 9 кг. Наконец майор сказал: «Коля, иди доложи Колесникову, чтобы он тебе по строевой поставил «пять», хотя ты и на тройку не сдашь».

В Канском авиаполку командир и его заместитель имели высшее образование. Остальные лётчики – 7 или 10 классов. После летных занятий их возили в вечернюю школу.

Полгода Николай летал на ленд-лизовских Б-29, американских «биндюжниках» на аэрофотосъемки от Красноярска до мыса Дежнева. После крушения в феврале 1952 г. Б-29 лётную часть расформировали, и Николай продолжал службу в Архангельской области.

Во время службы под Архангельском сержант-механик Русанович был исключен из комсомола за то, что «огрызнулся» какому-то начальнику. Через две недели после этого, перед мобилизацией Русановича, чтобы «не портить жизнь» белорусу, Николай, под большим секретом, отдал ему комсомольский билет…

Под Архангельском Николай летал на новеньких, прямо с завода, реактивных двухмоторных ИЛ-28. Бросали 25-ти кг или 50-ти кг учебные бетонные бомбы на полигон в 40 км от аэродрома по сигналам азбуки Морзе, идущими за 7 км от радиостанции. Пульт управления находился в 2 км от полигона, чтобы избежать случайного попадания бомбы.

В мае 1953 г. во время весеннего паводка Двина затопила весь Архангельск. Авиаполк подняли по тревоге бомбить ледяные заторы боевыми бомбами. Город располагался на правом берегу реки и самым высоким зданием, в то время, было трёхэтажное здание почты. Одноэтажные дома были затоплены по самые крыши. Поезд приходил на левый берег Двины. Сообщение с железнодорожным вокзалом – паромом. Когда река покрывалась льдом – ходил ледокол.

 

«Только 40 лет, а он уже старший лейтенант!»

 

Авиаполк насчитывал 347 человек. Один солдат – шофёр, возивший командира полка. Младший командный состав: механики, техники, радисты – около 35%, остальные лётчики в звании от лейтенанта до капитана.

Начальником пожарной службы был офицер по фамилии Макрак. Над ним подшучивали: «Только 40 лет, а он уже старший лейтенант!» Однажды в воздухе загорелся самолёт и пошёл на посадку. Но пожарная машина выехать быстро на тушение не смогла. Ворота в пожарной части сделали низкие и пока их ломали, приземлившийся самолёт сгорел. После этого случая пригорюнился Макрак и сказал: «Да, ждал Макрак капитана, теперь до самой пенсии – старший лейтенант!»

Денежные оклады в полку были такие: техник – 840 руб; старший техник – 900-1100 руб; лётчик в звании капитана – 2000 руб; командир полка – 3000 рублей. Для сравнения: директор МТС, самый высокооплачиваемый сельский начальник, получал 1000 руб в месяц.

В армии Николай купил ручные часы «Победа» за 520 рублей. Помог ему в этом сослуживец-москвич, отец которого работал на часовом заводе. В 1953 г. в массовом производстве и продаже появились карманные часы «Молния».

Когда Николай служил в Канске, после обеда - «тихий час» и можно было поспать. В полку под Архангельском «тихого часа» уже не было. Так называемая «дедовщина» отсутствовала. Единственно – отдавали «дембилям» при увольнении в запас новые шинели.

Во время моей (автора) армейской службы, по рассказам офицеров до 1957 года, в бытность министром обороны маршала Жукова Г.К. в армии был послеобеденный «тихий час». О пользе и древности этого обычая читаем у Вас. Белова: «Даже в страду обеденный перерыв делали довольно продолжительным, два, а то и три часа, зимой же рабочее время на нём и заканчивалось. Летом в большинстве семей работники не отказывались от короткого послеобеденного сна, возвращающего силы и бодрость. Обычай уходит в далёкую древность. По рассказам историков разоблачение одного из самозванцев было ускорено тем обстоятельством, что он не спал после обеда».

Кормили 4 раза в день, так что «хоть в армии вволю наелся». За стол садились вчетвером: летчик, штурман, стрелок-радист, техник. Меню: первое и второе блюда; на третье – какао в обед, шоколад; масло, сыр на третье блюдо – в ужин. Даже полдник на аэродром вывозили.

В казарме лётной школы в Канске стояли двухъярусные кровати, в полку – одноярусные. Но казармы плохие – для лагерников построенные. В метель в них было холодно, хотя топили беспрерывно. Аэродром Талаг, в 60 км от Архангельска был построен на болоте, где на сцепленные бетонные плиты приземлялись ЛИ-2. Зато клюквы Николай поел за службу вволю.

Будучи временно в роте охраны на аэродроме, Николай впервые в жизни напился пьяным. «Зима. Полярная ночь. Стою на посту – идёт человек. Я ему: «Стой, стрелять буду!» По голосу откликается – знакомый лётчик. «Знаешь, у нас у техника день рождения. Будешь?» Лётчик пошёл в самолёт, выносит 20-ти литровую канистру спирта, замёрзший батон и колбасу. На поясном ремне фляжка. Откручивает пробку с фляжки, наливает мне спирту. Первый колпачок запил из лужи. Остальные четыре, грамм по 80 каждый, закусывал ледяшками. Потом пошёл на КП и взял чайник для ребят – отлил из канистры…» В экипировке: унтах и меховой куртке Николай залез в чехлы для самолёта и заснул. Хватились – нет часового. До выяснения обстоятельств поставили нового – татарина. Тот сильно напугался, когда Николай проспался и вылез из чехлов. Но татарин поступил по-товарищески: «отправил меня досыпать в казарму».

 

Дорога домой

 

После службы в армии Николай заканчивал прерванную учёбу в Задонском техникуме. Столовая к 1956 г. уже была «не техникумовская» а, как её называли в шутку, «райкомовская». Приходишь, деньги есть – покупаешь обед. По студенческим деньгам относительно дешёво и сердито. Кормили значительно лучше, чем в конце 40-х годов.

28 января 1958 г., в год окончания техникума, после зимней сессии Николай возвращался домой из Задонска через Орёл. Возле Щепного рынка, сзади памятника, где бронзовый солдат с автоматом в руке поддерживает другого бойца, завалившегося назад (в народе эту, в общем-то, неплохую скульптурную композицию прозвали «Двое с Щепного») была автостанция.

Автобус из Дмитровска: ГАЗ-51 с кузовом покрытым брезентом и скамьями на 20-25 пассажиров. Попутчиками ехали учителя с заочной сессии, в том числе и будущий директор Б-Кричинской школы Кондрашов Иван Никитович. До Кром добрались, и разыгралась метель-завируха. Выехали за Кромы – забуксовали. Из 22-х пассажиров только 4 мужика, да и то один хромой.

Развернулись и в ближайший посёлок Сизовы Дворы. Зашли на ночлег в крайнюю хату и здесь 22 человека, стоя, притулившись, переночевали. Только утром шофёр завёл машину – едет гусеничный трактор с санями в сторону Дмитровска. Плохо выспавшиеся и намаявшиеся за ночь пассажиры согласились за 250 рублей «сесть на хвост» - прицепить автобус к трактору с санями. Правда, насобирали только 180 рублей. Неплохой «калым» для тракториста, учитывая, что буханка хлеба (1кг) стоила 4 рубля, а билет Орёл – Дмитровск 37 рублей. Недоезжая до д. Крупышино, тракторист поворачивает влево, хотя обещал довезти до Лубянок.

До вечера, буксуя, кое-как доехали до Крупышино. Но на ночлег в хаты никто не пускает – завтра, мол «престол» у нас. Сели на лавки у одной бабы насильно. Приходит хозяин, колхозный конюх – стал бабку матюкать за то, что людей не пускала. Занёс соломы на пол – переночевать. Мужики в благодарность насобирали на 4 бутылки.

Закусью поначалу была кислая капуста из подвала, потом в «ход пошёл» горячий холодец из печки. За трое суток маеты наелись «как следует». Поверх соломы хозяйка застелила дерюгу - легли спать. Утром опохмелились и пошли на дорогу.

Шофёр залил горячей воды в радиатор двигателя, ждёт, пока соберутся пассажиры. Едет Потанин Алексей Иванович, первый секретарь Дмитровского райкома на партконференцию в Орёл. Учителя бросились жаловаться Потанину. Тот разворачивается и на «козле» в Лубянки. Там по телефону вызвал вездеход ГАЗ-53 с тентом. Через час вездеход пришёл и «на 4-е сутки, наконец, мы добрались домой»…

 

Как Домаха отстроилась

 

В 1958 г. после окончания Задонского техникума Николай Васильков приехал работать автомехаником в колхоз «Ленинское знамя» (Домаха). В 1960 г. стал главным инженером. В 1973 г. перешёл на должность парторга (комиссара) колхоза. «22 июня 1973 г. у меня случился инфаркт и Калинов («Дудин») Александр Иванович отвёз в Комаричскую райбольницу (Брянская область)».

После выписки из больницы завкадрами сельхозуправления Стряпухин предложил Николаю Григорьевичу работу парторга колхоза. Второй секретарь Дмитровского райкома партии Храмченков Иван Фролович утвердил Василькова Н.Г. в этой должности вместо Дубцова Сергея Сергеевича (родственника «Ероплана»), поскандалившего с председателем колхоза Насоновым С.И. В должности парторга Николай Григорьевич проработал 20 лет.

Начинал же свою работу в качестве автомеханика при председателе Факе Степане Никитовиче. Родом Фак С.Н. (1918-1996) из села Кузьмина Гребля Черкасской области (Украина). В войну служил на Дальнем Востоке нашей страны офицером танковых войск.

После демобилизации заочно окончил техникум по специальности автомеханик. Работал директором МТС в с. Лубянки Дмитровского района.

Будучи в должности председателя исполкома г. Дмитровска (номинально 2-е лицо в районе), выдвинул свою кандидатуру на пост председателя колхоза в Домахе. Его соперником на эту должность был «гитарист» Дроздов. Колхозное собрание предпочло Дроздову Фака. Он возглавлял колхоз с 1954 г. по 1966 г.

«Фак здорово «поднял» дисциплину. С шести часов утра он был уже в поле и давал наряды бригадирам. К 7 часам утра Фак успевал объехать на лошади все поля и фермы и раздать устно наряды. Зимой, в метель, утренний объезд совершался на лошадке. Впоследствии, на «козле» или «Волге» ГАЗ-21 в хорошую погоду. При нём колхозникам стали давать авансы: платили 20 коп на трудодень».

Ещё в 1950 г. в село Домаха и деревню Кавелино поступало электричество от водяных мельниц, где установили генераторы. В ближайших от мельницы домах, электрический свет горел хорошо, в дальних – тускло.

Через пять лет после прихода Фака, электрический свет стали вырабатывать две дизельные электростанции. Электрификацию посёлков, сёл и деревень вокруг Домахи государство завершило в 1960-61 гг.

Вскоре был построен радиоузел и наряды на работу, подведение итогов дня, посевной или уборочной кампании часто давались по радио. Радиоузел начинал работу с шести утра. Находился он близ сельсовета. Во все дома села провели со временем радио. Рядом с радиоузлом поставили столб с алюминиевым мегафоном. По радио Фак также хвалил отличившихся колхозников, ругал нерадивых к работе.

Насонов Семён Иванович, председатель колхоза «Ленинское знамя» с 1967 по 1989 гг., усовершенствовал эту систему. По радио, кроме председателя, выступали по производственным вопросам специалисты (агроном, инженер, зоотехник, ветеринары), а также председатель сельсовета. Для этого у них был свой определенный день недели.

В 50-60 гг. многие сельчане любили слушать радиоспектакли, а во время трансляции футбольных матчей – комментарии Синявского.

В домаховском колхозе имелась хорошая строительная бригада во главе с Королёвым Михаилом Филлиповичем (1907-1975), бывшим председателем довоенного объединённого колхоза (с. М-Кричино и южной стороны с. Домаха). Он гостил у шурина (брата жены) в Евпатории и там «подглядел» процесс получения кирпича (блока) из шлака и цемента. Шурин служил в войсковой части, где изготовляли шлакоблоки для строительства военных объектов. По возвращению в Домаху Королёв предложил Факу наладить производство такого стройматериала для нужд колхоза. Благо, что Упоройский спиртзавод топили углём, и шлака было вволю. Процесс изготовления был прост: шлак помещали в деревянные формы, заливали цементом, сушили на солнце.

При Факе С.Н. колхозная бригада Королёва из шлакоблоков построила колхозную контору, здание которой было впоследствии передано школе для занятий начальных классов и проживания детей из с. Упорой, д. Воронино, д. Талдыкино в школьном интернате. Кроме конторы из шлакоблоков были построены колхозная ветлечебница, склады и другие хозяйственные здания.

Фак «поставил вопрос» о кирпиче, так как имелась глина хорошего качества в М-Кричино. Для этого построили в этом селе цегильню (кирпичный заводик). Само происхождение этого слова Ник. Гр. не знал, но моя жена Шульга (в девичестве) Надежда Михайловна 1964 г.р. объяснила, что цегла по-украински: обожжённый кирпич.

Дядя Ник. Гр., Минаков Яков Яковлевич, до войны работал в Лопандино на цегильне, построенной ещё до революции 1917 года. Коля Васильков жил у дяди и нянчил его детей. Логи (овраги, лощины) перед пос. Лопандино были засажены дубами. Вдоль полевой дороги в сторону Домахи, тоже росли дубы. В 1943 году немцы вырезали эти дубы на строительство блиндажей и дзотов от Б-Кричино до Воронино.

Минаков Я.Я. стал главным строителем, а затем и заведующим цегильни в М-Кричино. Когда заводик заработал на полную мощность, то обжигали по 25 тысяч кирпичей в каждой загрузке. Штампованный, прессованный вручную и просушенный на сквозняке в тени, под навесом, кирпич-сырец укладывали ряд за рядом в яму-печь. Между кирпичами и рядами из них были интервалы для сквозняка. «Пирамиду» из кирпича засыпали древесным углём и зажигали. Работали на цегильне 30 молодых и крепких мужиков. Работа «была адская». Платили им на трудодень на 20 коп больше, чем остальным колхозникам и зарабатывали они по 8-10 рублей в день. За сезон, май – сентябрь, на цегильне обжигали 100-200 тысяч кирпича. Продукцию продавали как колхозам, так и частникам.

По качеству кирпич из М-Кричинской цегильни превосходил кирпич из Дмитровского кирпичного завода. Процесс изготовления со временем механизировали: купили пресс для штамповки кирпича, помповый насос для накачки воды из пруда при замесе глины, но качество продукции снизилось.

Цегильня работала до 1980 года, «пока дядя был жив. Потом всё дело зачахло».

«До войны близко нигде пилорамы не было, и брёвна кололи, обтёсывали, вытёсывали и распиливали вручную».

В 1956 г., при Факе, появилась первая пилорама близ фермы на посёлке Никольский (2,5 км северо-восточнее с. Домаха). Тракторист Чибисов Максим Семёнович на тракторе МТЗ-2 («Беларусь»), без кабины, «крутил» через приводной боковой шкив пилораму.

Только в 1970 году зам. председателя колхоза Фомин Василий Алексеевич (1928-1996) привёз стационарную пилораму из Архангельской области.

Фак насадил в Домахе колхозные сады. Урожай яблок и груш колхозного сада сдавали на переработку в Дмитровский пищекомбинат.

Колхоз, при председательствовании Степана Никитовича, приобрёл 22 машины ГАЗ-51 и два самосвала ЗИС- 150. Это с учётом того, что в 1958г. ещё были МТС и технику колхозам продавали. Кроме этого колхоз купил 28 тракторов ДТ-54 и пять МТЗ-2. В конце 50-х гг. в колхозе «Ленинское знамя» было 6 тракторных бригад. В каждую из них входило по 12 колёсных и гусеничных тракторов. Для сравнения: в 1959 году состоялось объединение с «захудалыми» колхозами д. Любощь и с. Упорой, каждый из которых имел лишь по 4 автомашины.

 

Боролись с луговым мотыльком «без всякой химии»

 

Когда любощский колхоз присоединяли к домаховскому, то «Фак по радио «крыл» агронома Кутепкина, родом из Комаричи, за то, что не навозили ни колхозные, ни свои сотки, а валили навоз на дорогу». При Факе навоз около ферм не залеживался – всё вывозили на поля в кучи, чтобы перепрел, а потом разбрасывали.

Любопытно, что «азбучную истину» о пользе навоза, как удобрения для почвы, «не знали» не только жители Любощи со своим агрономом. Вот что писал в поместье своему управляющему знаменитый полководец Суворов: «В привычку пошло пахать иные земли без навоза, отчего земля вырождается и из года в год приносит плоды хуже. Под посев пахать столько, сколько по числу скотин навоз обнять может. Я наистрожайше настаивать буду на размножении рогатого скота и за нерадение о том жестоко вначале старосту, а потом всех наказывать буду». (Балязин В.Н. Неофициальная история России)

С личинкой лугового мотылька, которая съедала всю зелень подряд, боролись в 50-е годы «без всякой химии». В конце мая на полях, через каждые 200 метров, ставили долблёные из дерева корыта с патокой.

Картофель в колхозе площадью в 400 га сажали, обрабатывали и убирали с помощью лошадки и под плуг до войны. В послевоенное время поля, засаживаемые под картошку, составляли площадь 289 га. Всё обрабатывалось вручную. В том числе и сахарная свёкла, которую делили на полоски (доли) на работающих женщин. После уборки и переработки свёклы за работу женщинам давали 25% сахаром.

В 1955-56 гг. колхозам «доводили» план по «торфо-перегнойным горшочкам» и ежегодно требовали отчета по их употреблению. Вручную в горшочки насыпали смесь торфа, перегнившего навоза, земли и, сажая рассаду огурцов, помидоров, капусты, добавляли воды.

В 1957 г. в МТС с. Лубянки (18-20 км от Дмитровска сторону Кром и Орла) завезли на весь район штук 40-50 картофелесажалок. Проконтролировать завоз послали ответственного из райисполкома Шубина Филиппа, который «понятия не имел» о такой технике. Он обратился к Факу, как бывшему директору МТС, показать новинку…

В 1958 году, после расформирования МТС, в Домахе и других колхозах появились картофелесажалки. В председательствование Степана Никитовича картофель сажали 12-ю картофелесажалками и собирали 14-ю картофелекопалками.

В 1958-59 гг., когда Ник. Гр. только начинал свою трудовую деятельность как автомеханик, пошла мода на шоферов. В Дмитровске открыли автошколу. Фак приказал организовать колхозную автошколу. В здании сегодняшнего детсада выделили класс, повесили в нём плакаты, притащили нужные «железки» из гаража и процесс обучения пошёл. За преподавателя был Николай Григорьевич Васильков.

Но «кустарщину» отказались узаконить в райцентре, дабы не принижать значимости своих автоучителей. Тем не менее, выпускники доморощенной автошколы: ветеринар Бахматов Ф.Ф. (1930 г.р.), связист Котов Ф.А. (1936-1997), тракторист «Водопьян» (Храмченков А.А., 1928-2002), бригадир тракторной бригады Сафонов Н.С. 1932 г.р. («Боляко») успешно сдали экзамены в Дмитровске и получили права шофёров.

 

«Праздник русской берёзы»

 

С 1957 г. праздник Троицу (Иван Купала) стали праздновать по всей стране как «праздник русской берёзы». Это была попытка вытеснить религиозный, а ещё ранее, языческий праздник - атеистическим.

Обычно в этот день мужики в селах чистили колодцы, девушки и женщины посыпали травой, украшали двор и хату ветками берёзы, обменивались нательными крестиками или головными платками («кумились»), жарили яичницу-глазунью с салом. Затем расстилали скатерть вокруг берёзы на лугу, украшенной лентами, и приглашали мужчин и парней трапезничать.

Праздник «русской берёзы» приходился на начало сенокоса. В б-кричинский сад на гулянье собирались всем «колхозом». Приглашали из пос. Комаричи духовой оркестр для пущего веселья. Когда установили свой колхозный радиоузел, то привозили четыре акустических колонки, электропроигрыватель с пластинками.

Устраивались соревнования по конским бегам, волейболу. «Охотники» лазали на вкопанный высокий столб за сапогами. Чаще всего они доставались Серёжину Федору Федоровичу 1943 г.р., будущему свату Василькова Н.Г. (дочь Наталья Николаевна, фельдшер местной поликлиники, замужем за Серёжиным Сергеем Федоровичем, трактористом по профессии). В начале 60-х гг. Федор Федорович служил в армии, в Подмосковье, и участвовал в киносъемках массовых сцен фильма Бондарчука «Война и мир».

На угощение победителей в соревнованиях, в колхозе к этому дню по распоряжению председателя Фака С.Н. резали четырёх бычков. В середине 60-х годов в Кромском училище механизации учились кубинцы. Студентов с «острова свободы» приглашали выступать с концертом на «праздник русской берёзки» в б-кричинский сад. Они исполняли свои кубинские песни под гитару.

Когда в 1962 г. колхоз построил «Дом Культуры» (ДК), то купили духовой оркестр и пригласили для обучения учителей музыки из г. Дмитровска. После освоения инструментов устраивали танцы под духовой оркестр, провожали призывников в армию, играли на свадьбах.

 

О кадрах, технике и лошадках

 

В председательствование Фака С.Н. в колхозе были уже свои агрономы, участковые агрономы, ветеринары. Домаховского коновала Парамонова сменил выходец из села Упорой Безбородкин Георгий Павлович 1921 г.р., ветеринар, имевший техникумовский диплом. Потом, вместо угодившего в тюрьму Безбородкина, стал Крюков Афанасий, родом из деревни Девятино (8-9 км юго-восточнее с. Домаха).

До расформирования, в МТС работали агрономы, обслуживающие колхозы. В 1959-60-х гг., после ликвидации МТС, свои агрономы появились во всех колхозах. Наряды на работу в Домахе и Лубянках передавали по радио, в остальных колхозах – по телефону. До войны наряды на работу развозили по бригадам гонцы на конях…

В 50-х сер. 60-х гг. хорошо зарекомендовал себя трактор ДТ-54, на котором, как говорили, подняли целину (в Казахстане и южной Сибири). ДТ-54 имел КПД выше, чем более позднего выпуска трактор ДТ-75 (75 лошадиных сил). Он тащил 5 корпусов плугов на такой же скорости, как ДТ-75 с 4 корпусами плугов.

В 50-е годы в председательствование Фака на посёлке Никольский (последние жители уехали оттуда в 2000 г) построили два коровника и общежитие на 6 человек, в основном, для домаховцев. Пожар, возникший от грозы, спалил эти коровники. Ранее, в первой половине 50-х годов, при их строительстве и закладке фундамента нашли глиняные черепки. По устному преданию здесь, когда-то, была «старая» Домаха, основанная Домной, но пожары от гроз вынудили поселенцев уйти отсюда.

При Хрущеве с середины и до конца 50-х годов в колхозе увеличилось поголовье скота. В 1959 г. насчитывалось 12 полеводческих бригад в колхозе «Ленинское знамя».

Всего при Факе С.Н. в колхозе было 7 ферм с коровами и 10 конюшен (в том числе три конюшни в Домахе) с 300-350 рабочими лошадями, не считая жеребят. Но пригляд за лошадями был уже не тот, что до войны. Хороший конюх был домаховец Бурмистёнков Афанасий Дмитриевич (1926-2007). А вот упороец по кличке «Синайский» частенько не поил и не кормил лошадей. Сам спит, а лошади спутанные пасутся.

На фермы для коров сено и силос возили на лошадках, запряженных в сани зимой или телеги поздней осенью или ранней весной. Лошадь была закреплена за каждой дояркой, кормившей силосом группу коров в 20-25 голов. Поэтому здесь присмотр за лошадями был надлежащий.

Нерадивых доярок и других подобных работников «чихвостили» по радио, нередко не стесняясь в выражениях. Председатель колхоза Насонов Семён Иванович, заменивший Фака в 1967 г, обозвал по местному радио провинившуюся Аникушину Валентину Васильевну (1939 г.р.) по-уличному: «Так называемая «Танкистиха»…». Та оскорбилась и пожаловалась в Орловский обком партии. Пришлось Семёну Ивановичу оправдываться перед вышестоящими товарищами, хотя сам он являлся членом бюро обкома.

В индивидуальном пользовании, помимо подержанной «Волги» ГАЗ-21, лошадь имелась у «Балобошки» (Губанов Иван Петрович (1923-1998), племянник бывшего старосты Дениса Губанова). Он её использовал, в основном, для воровства колхозной свёклы и зерна. При уборке за бутылку самогона у комбайнёров на поле выменивался мешок зерна. Насонов «пронюхал» про это и хотел «прижать» «Балабошку».

Но не тут-то было! «Балобошка» достал справку, что является заготовителем райпо (районное потребительское общество) и имеет право на лошадь в личном пользовании. Лобеев Андрей Григорьевич («Голяк») тоже разъезжал на лошади и торговал глиняными свистульками от заготконторы.

Держать коня, в то время, только для вспашки своих соток, не приворовывая по ночам с колхозных полей было накладно. С заготовкой сена и выпасом коров с личного подворья было «туго», а с лошадьми тем паче.

В конце 50-х годов моя семья жила в совхозе «Марьинский» Комаричского района. Ночью отец Прохоров Евгений Селивёрстович, проснувшись, увидел в окно, что его стожок сена напротив дома какие-то мужики укладывают себе на сани. Выскочив с вилами на улицу, он постучал в окна соседей Сергеевых («Чёрных»), живших с нами через стенку в одном доме. Два взрослых сына Семён и Сергей, и их отец создали численный перевес над налётчиками. Любители чужого добра, отмахиваясь вилами, отступили и уехали.

В 1958 г. после расформирования МТС технику передали в колхозы. Теперь председателям колхозов не нужно было «выбивать» трактора для посевной и комбайны для уборочной. Стали, что называется, сами себе хозяева. Ремонтные базы бывших машинно-технических станций преобразовали в ремонтно-технические станции – РТС.

Пригоняешь трактор на ремонт – плати за занимаемое место 1000 рублей. ДТ-54 ремонтировали в течение 20 дней. За токарные, сварочные, слесарные работы по его ремонту тоже были «крутые» расценки. Так что отремонтированный ДТ-54 весом 5400 кг обходился лишь на 1000 рублей дешевле нового, стоившего 6000 рублей.

При этом и сам тракторист ехал в РТС ремонтировать свой трактор. Приезжих колхозных механизаторов селили в общежитие на краю г. Дмитровска: трёхъярусные нары, дым от курева…

Колхоз перечислял деньги для питания своим трактористам-ремонтникам. Из колхозов в РТС ехали за каждым болтом для техники. Нужно, к примеру, 20 штук болтов, чтобы сделали, выписываешь 40 штук. Шлифовали в РТС и коленчатые валы. Иной раз приходилось для этого ехать в Кромы, за 77 км от Домахи.

 

«Ну, ты – как Булганин!»

 

После войны, в 1948 г., колхозы обязали засеять минимум 10 га коксагена. Как дикорастущая культура он схож с хвощом. При переламывании стебля выделяется «молочко» - растерев пальцами, «получаешь» липкую «резину». В связи с массовыми посевами коксагена в продаже появились галоши «шахтерские». Для подшивания валенок использовали также протекторы от колёс.

Изделия из резины не сразу «вытеснили» лапти. Ещё в 1951 г. половина м-кричинцев ходила лаптях (в стране, имевшей в то время атомную бомбу). Лапти особенно хороши были в зимнее время в лесу. Но уже с середины 50-х годов кирзовые сапоги стали всё больше заменять лапти в обиходе.

Евгений Григорьевич Сафонов («Пилот» или «Грек») вспоминал, что перед началом его обучения в школе в 1957 г., бабка Наташа плела лапти как для него, так и для всех членов семьи. А Ушканов Николай Фролович 1956 г.р. помнит свою односельчанку-старушку из деревни Алешинка (10 км восточнее с. Домаха), которая в 1965 г. ещё ходила в лаптях.

«Путёвые» резиновые сапоги появились лишь в нач. 60-х годов. Их стали выдавать на работу дояркам и пастухам на полтора года. Видимо с учётом специфики их работы.

Отсутствие электрического света в большинстве сёл и деревень, где жила в то время добрая половина населения страны, лапти, вши и запуск в космос в 1957 г. первого в мире искусственного спутника Земли – таковы контрасты страны, которые «задели за живое» сведущих, сытых и процветающих американцев.

В эпоху 50-х, при Хрущёве, в ходу были брюки с широкими штанинами, а в моде – узкие, «в дудочку». Носителей модных «дудочек» презрительно и завистливо называли «стиляги».

Популярными головными уборами у мужчин были кепки-восмиклинники; у женщин – кожаные или каракулевые шапочки.

Не обошлось и без модных кличек. Так колхозному механику 70-80-х гг. Белгородскому Ивану Фроловичу (1946-1996) прочно «припаялась» фамилия председателя Совета Министров СССР Булганина. Многодетный отец механика, Фрол, во время войны работал на машине, развозившей хлеб (хлебовозка).

До войны он работал трактористом вместе с Власом Матвеевичем Полуниным. После войны встретились они, как-то, «за рюмкой», разговорились. «У тебя нет детей, Матвеевич, - говорит другу Фрол,- давай дам тебе двух девок (из пяти), а ты мне, взамен, пять мешков зерна».

В 1955 году мать Ванюши заказала в Комаричском ателье сыну пальто из драпа. Так и ходил он в «драпе» в школу. «Ну, ты – как Булганин!» - кто-то сказал. До самой смерти так и остался Булганиным Иван Фролович…

 

ГЛАВА V: ЖИЗНЬ В ЭПОХУ «ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ ПОБЕДЫ СОЦИАЛИЗМА»
или К НАМ В КОЛХОЗ ХРУЩЁВ ПРИЕХАЛ…

Приезд Н.С.Хрущёва в Домаху
Отчего уборочную страду называли «битвой за урожай»
О «несунах», зоотехниках, ветеринарах
О строительстве фермы-гиганта
«Приходят и стоят над душой»
«На Покров Никиту сняли!»

 

Приезд Хрущёва в Домаху

 

В 1959 г. Фака Степана Никитовича, как председателя колхоза, добившегося хороших урожаев кукурузы пригласили в Москву на Всесоюзное сельскохозяйственное совещание. По своему отметили успешность работы Степана Никитовича в Дмитровске: его решили перевести на работу секретарём райкома партии.

Кукурозовода Маслова Фёдора Григорьевича в 1960 году Главный комитет ВДНХ СССР постановлением №31/4 от 22.02.1960 г. наградил бронзовый медалью за № 1909. Год спустя труд Фёдора Григорьевича уже был отмечен Комитетом совета ВДНХ золотой медалью за № 936 (постановление № 420-н от 3.10.1961 г.).

Результатами работы Фака заинтересовался сам Н.С.Хрущёв, который после своей недавней поездки в США, усиленно пропагандировал и внедрял кукурузу на необъятных полях Родины. Он пообещал приехать в Домаху.

Колхозники не были согласны с тем, что их председателя, которого они так ценили и уважали, «забирают» в райком. Да и сам Степан Никитович не очень туда хотел. Жидков Иван Захарович, Козин Фёдор Семёнович, Козин Алексей Степанович, брат ветеринара Сергея «Синайского», Новиков Илья Александрович – «ходоки» со 125 подписями односельчан отправились в Москву «за правдой».

По приезду в столицу обратились за помощью к землякам Воробьёвым (их племянница по матери Лобеева Мария Яковлевна 1951 г.р. работает поваром школьной столовой). Один из братьев Воробьёвых, Николай Яковлевич (1911-2003) работал заведующим сельскохозяйственным отделом газеты «Правда»; другой – Георгий Яковлевич (1913-198?) был сотрудником журнала «Партийная жизнь».

Оба выпускники сельскохозяйственной академии в Москве. До этого братья Воробьёвы учились в Домаховской начальной, а потом в Дмитровской семилетней школах. Первым «проторил» путь в Москву, старший, Николай Яковлевич.

По его рассказу после успешной сдачи вступительных экзаменов в академию, долго шагал счастливый и радостный по улицам столицы в поисках ночлега. Стёр ноги в кровь, пока на окраине города не нашёл копну. Утром Николая разбудил какой-то дед: «Вставай, внучок! А то я тебе, чуть вилами не заколол!»

Домой студент Коля Воробьёв приехал в ботинках и пальто. На вопрос матери: «Откуда такое добро?», отвечал, что «решал задачи богатеньким, а они насильно деньги давали – вот и приоделся». После академии оба брата успешно окончили журналистский факультет, получив второе высшее образование…

Вот что писал в книге «Домотканая жизнь» о своих дмитровских земляках Николай Родичев: «Оба брата сызмальства увлекались литературой, сочиняли стихи. Став жителями столицы, посылали свои заметки в газеты, постепенно оттачивая вкус к слову… Николай всецело посвятил себе журналистике. Свыше трёх десятилетий работал штатным корреспондентом газеты «Правды». В 1958 году его рассказы о героях полей и фабричных цехов были собраны в книгу под названием «Свежие родники». Затем выходили новые сборники – «Ход конём», «С любовью и гневом».Ещё одно издание – «Узелок на память» - он подготовил в соавторстве с Василием Журавским, журналистом-международником. Георгию Воробьёву поначалу светила удача на поприще науки. После окончания Тимирязевки он с увлечением преподавал агрохимию и полеводство в техникуме. Затем его пригласили в журнал «Октябрь». Вскоре наш земляк покидает столицу, отправляется на живую работу среди людей глубинки, становится собственным корреспондентом центральной газеты по Саратовской области. Затем сотрудничает с журналом «Партийная жизнь», освещая там единение науки с опытом стахановцев своего дела. Его приглашают на ответственную должность в редакцию газеты «Советская Россия»

«Ходоки» приехали к Николаю Яковлевичу Воробьеву. «Правдист» вышел на звонок в дверь из квартиры, узнал земляков. Пригласил войти, напоил чаем, выслушал. Дело было зимой. Николай Яковлевич вызвал служебную «Волгу», отвёз земляков в гостиницу. Устроив их там, взял коллективное письмо-просьбу и, поехал в Кремль, зарегистрировал его.

Вскоре Хрущёв на пленуме ЦК, зачитав эту колхозную «петицию», сказал, что в Орловской области «на низах оголяют трудовой фронт». Секретарь Орловского обкома партии Ефремов срочно вернул Фака на прежнюю должность председателя колхоза.

4 июля 1962 года Председатель Совета Министров СССР и, Первый Секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв, как и обещал, приехал в Домаху. Сталин, как глава правительства, партии и государства такой чести не оказывал не только сёлам, но и многим городам и даже государствам.

По пути в Домаху, проезжавший через село Балдыж Хрущёв Н.С., притормозил напротив братской могилы, расположенной возле дороги. «Царя» уже поджидал народ, и сквозь оцепление юркнула женщина с конвертом в вытянутой руке. Охраники было перехватили просительницу, но Никита Сергеевич приказал передать ему конверт. Как потом выяснилось – женщина просила главу государства о шифере для хаты. Дед Савва, живший напротив братской могилы, на Хрущёва посмотреть не вышел. Как потом он объяснил односельчанам, боялся, что Хрущёв его узнает. Якобы Никита «никакой ни шахтёр, а сын барина из Курской губернии, у которого Савва по молодости работал в батраках». Мало кто поверил в брехню деда Саввы, но курьёзный навет на державного «свинопаса» запомнили. Сам же Никита Сергеевич, по выходу в отставку в своих мемуарах вспоминал: «Подростком в 1908 г. я пас овец у генерала Шаукаса. Какое-то время работал и у помещика Васильченко»

К приезду высокого гостя в авральном режиме насыпали и заасфальтировали дорогу Дмитровск – Б-Кричино. С этого времени из Дмитровска на Комаричи стали ездить через Домаху, а не через Упорой.

Хрущёв объехал поля, по пути, встречая колхозников, беседовал с ними. По пути в контору какая-то деревенская женщина сумела юркнуть через охрану и опустить в карман пиджака Хрущева конверт с письмом. Оплошавшего охранника тут же убрали из «свиты». Об этом случае Козин В.И. 1957 г.р. услышал из разговора за выпивкой деда Фёдора Семёновича Козина со своим племянником, тогдашним председателем сельсовета Романовым Фёдором Ивановичем.

В конторе Хрущев разговаривал с кукурузоводом Масловым Фёдором Григорьевичем (1929-2001). Пожал ему руку и поблагодарил за высокие урожаи кукурузы. До этого, по словам его дочери Натальи Фёдоровны Куракиной, приезжали корреспонденты, беседовали с отцом. Дело шло к медали или ордену за выращенный отцом рекордный урожай кукурузы.

Но надо же было Фёдору Григорьевичу Маслову проговориться, что его отец Григорий Стефанович Маслов, хоть и участник Великой Отечественной войны, но в войну 1914 года оказался у немцев в плену. «Пятнышко» в биографии героя труда было нежелательно, поэтому награду за рекордные урожаи кукурузы Маслов Ф.Г., в отличие от Сапунова не получил.

Н.Г.Васильков считает, что Героя Социалистического Труда, Сапунов получил из-за «шефства» над ним Игнатова Н.Г, 1-го секретаря Орловского обкома партии. «Шефом» же у Маслова был Свешников, председатель Орловского облисполкома – по тогдашней номенклатуре второй человек в Орловской области.

Краевед Музалёв И.Н. пишет в своей книге: «В 1960 году Пётр Егорович Сапунов возглавил созданное в колхозе комплексное звено по выращиванию кукурузы. В 1962 году Пётр Егорович был на совещании передовиков сельского хозяйства в Воронеже. На этом совещании он дал слово вырастить по 50 центнеров спелого зерна с каждого гектара. Обязательство было высокое, но Пётр Егорович с честью его выполнил. В 1962 году его труд получил самую высокую оценку. Ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В этом же году он был избран депутатом Верховного Совета СССР».

Перед правлением колхоза собралась толпа народа. Хрущёв с сопровождающими вышел на крыльцо конторы и поприветствовал людей поднятой рукой. Затем вся правительственная делегация пошла на обед в дом председателя Фака (рядом с магазином РАЙПО). Как рассказывали после, Никита Сергеевич перед началом обеда выпил водки из своего «хрущёвского» гранёного (так прозвали в народе 200-х граммовый стакан).

При поездке в Домаху Н.С. Хрущёва сопровождали Секретарь ЦК КПСС Н.В. Подгорный и Секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству Д. Полянский. Отобедав, делегация во главе с Хрущёвым направилась в Мало-Боброво к кукурузоводу Сапунову, тоже прославившемуся хорошими урожаями кукурузы.

После того, как высокие гости уехали из Домахи, её жителей, наконец-то допустили к магазину, в который завезли и колбасы и водки и селедки и прочие яства. Народ отметил визит Хрущева в село «как следует».

Год спустя после посещения Хрущёым Н.С. Домахи в столичном журнале «Знамя» публикуется книга Георгия Яковлевича Воробьёва «Село моё родное». Помимо мастерски описанного местоположения Домахи, всколзь, насколько позволяла атмосфера цензуры «хрущёвской оттепели», упоминается о работе за палочки-трудодни и отсутствие мотивации к труду у колхозников, а также о заслуге Фака С.Н., справившегося с этой проблемой: «Где-то за Упороем начинается река Расторог. Она берёт направление на север, проходит западнее Домахи и впадает в Неруссу. В детстве моём это была не река в обычном представлении, а как бы нитка с тремя бусинками на ней – прудами. Пруды, поросшие по берегам камышами, подпирались земляными плотинами – в Упорое, Больше-Кричине, Домахе. На плотинах шумели водяные мельницы, а в Домахе ещё и толчея – весьма примечательное, видимо, теперь уже нигде не существующее предприятие с тяжёлыми деревянными, в два этажа высотой толкачами, которые поднимались деревянными же, насаженными на горизонтальный вал кривошипами и падалина положенную под них в специальную форму пеньку. Это была неплохо механизированная (по тогдашнему слову техники) мялка. Заречная сторона между Больше-Кричино и Воронино – самая высокая. Если оттуда смотреть на Домаху – село как на ладони. Вот этот вид и сыграл печальную, даже страшно трагическую роль в судьбе Домахи во время Отечественной войны. Линия фронта на какое-то время стабилизировалась. Гитлеровцы укрепились вдоль бугра между Любощью, Больше-Кричино и Воронино. Местность на восток отних прекрасно просматривается. Только вот одно село закрывает горизонт. За ним могут сконцентрироваться и незаметно подойти советские войска. И для того чтобы устранить эту опасность, фашистские головорезы выжгли всю Домаху начисто, а всех жителей её собрали и погнали куда-то на юго-запад. И неизвестно, остались бы живы мои земляки, если бы не подоспели наши танкисты, одержавшие победу на Орловско-Курской дуге. Тогда-то и вернулись домаховцы на свои насиженные места и поселились на первое время в землянках и шалашиках… Домаха!.. Сердце моё защемило… Бог ты мой! Да сколько же суеты-маеты было, а всё результат один: на трудодень ноль без палочки, почитай всегда чистый и приходился. Так, крохи какие-нибудь. И не знаешь, бывало, ума не придашь, за какой конец взяться, за какую вожжу поворачивать. Ночей не спишь, лежишь и думаешь, а придумать ничего не можешь, и нету у тебя никакой возможности заставить людей работать лучше. Оно, глядишь и работают, а толк всё тот же. Ну, прямо – безвыходность. Ну а Степан-то Никитович заступил и дело пошло. Оно хоть и было улучшение со стороны правительства, да ведь этого мало, не возьмись за хозяйство умелый и смелый человек».

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905-1995), секретарь ЦК КПСС в сер. 50-х годов, писал позже: «Положение в стране с хлебом всё более обострялось. Но по мере обострения этого положения всё крикливее становились заявления и посулы Хрущёва с самых высоких трибун: «Мы ещё покажем американцам кузькину мать! Мы их положим по сельскому хозяйству на обе лопатки!»

В 1959-1962 гг. колхозная бригада Королёва М.Ф. построила здание Дома Культуры, куда входила сельская библиотека, клуб; на втором этаже – киноаппаратная, бельэтаж, биллиардная, контора, радиоузел. В 1962 г. здание было готово для проведения культмассовых мероприятий. Но небывалый урожай кукурузы с 1200 га привёл к тому, что отстроенный клуб использовали как склад для любимой Хрущёвым культуры – до половины окон помещение было засыпано початками.

 

«Приходят и стоят над душой»

 

Жена Степана Никитовича Фака, Галина Дмитриевна, была родом из Мценска. В Домахе она работала заведующей избой-читальней, которая находилась в одном помещении с сельским советом. Это культурно-административное здание имело 10 метров длины и 6 метров ширины.

По совместительству, как член КПСС, Галина Дмитриевна выполняла партийное поручение – ходила подряд по домам и просила помочь «рабочему классу молоком». Хотя в 1962 году у Николая Григорьевича и Светланы Ивановны родилась дочь Антонина, они жили с семьёй брата и матерью в одном доме. Общая семья состояла из 9 человек.

Естественно, одна корова не могла дать столько молока, чтобы сыты были все, не говоря уже о «нуждающихся представителях рабочего класса в больницах». Но как «семья специалистов»: Николай Григорьевич – автомеханик, Светлана Ивановна – фельдшер, Васильковы должны были «проявить сознательность» перед рядовыми семьями односельчан.

В то же время специальным постановлением Политбюро ЦК КПСС «во избежание поощрения частнособственнических инстинктов» колхозникам запрещалось иметь больше одной коровы.

Если же говорить о сене, то по-прежнему были проблемы по его заготовке. Мой тесть, Шульга Михаил Данилович из с. Блистова Черниговской области Новгород-Северского района, рассказывал, что для своей коровы сено накашивать приходилось тайком, ранним утром или поздним вечером по оврагам, буеракам…

Время на личное подсобное хозяйство урывками находили днём, ранним утром или поздним вечером, выходными днями зимой. В виде исключения: в июне давали три дня копать себе торф и в конце августа, начале сентября – копать картошку на своих 25 сотках. И это при том, что в основном, семьи колхозников жили и кормились за счёт собственных хозяйств.

В обязанность колхозников входило участие в социалистическом соревновании, что означало сдачу государству определённого количества килограммов свинины, говядины или литров молока в обмен на 500 кг сена и зерна по льготным ценам. При сдаче в колхоз своей скотины колхозников обвешивали, обсчитывали, так как деньги они тоже получали из колхозной кассы.

Картофеля колхоз сажал 210 га. Своих рук на уборку уже не хватало. Разнорядчик Ростев Максим Леонидович привозил на подмогу из Орла студентов училища. Картошку прямо с поля затаривали в сетки и мешки и возили на погрузку в вагоны ж/д ст.Комаричи. Здесь тоже обвешивали, делая скидку на засорённость.

Колхозники со своих соток сдавали картофель в райпо (районное потребительское общество) через магазин. И здесь не обходилось без обвеса, обсчёта и скидок. «Райповцев», в свою очередь, обсчитывали и обвешивали в Комаричи.

То же было с «жирностью» молока при сдаче его в колхоз с личных подворий. Сдавали молоко под давлением – «большая семья, одна корова, а всё равно сдавай. Приходят и стоят над душой».

Более того, в последние годы правления Н.С. Хрущёва были урезаны до 4-5 соток приусадебные участки колхозников и работников совхозов, а их крупный рогатый скот (коровы) под давлением был сведен на общественные фермы…

Моего отца Прохорова Евгения Селивёрстовича (1927-1999), шофёра совхоза «Марьинский» Комаричского района Брянской области, под угрозой увольнения и выселения семьи из совхозной квартиры, заставили отдать корову на совхозную ферму. Взамен, ежедневно, давали по литру молока на каждого члена семьи из 5 человек. Молоко с фермы по вкусу больше походило на забеленную воду…

Сия участь, к счастью, миновала Орловщину, так как 1-й секретарь Орловского обкома партии Мешков Ф.С. сумел «спустить на тормозах» очередную затею Никиты Сергеевича.

Начало 60-х гг. – время хрущёвских административных экспериментов. Для сокращения числа чиновников по всей стране и экономии денег объединялись и укрупнялись районы, создавались совнархозы вместо министерств.

Не удалось избежать объединения районов и на Орловщине. Дмитровский район был включён в состав Кромского и, в случае необходимости приходилось, более чем за 60 км, добираться по бездорожью из Домахи до Кром.

Зимой 1963 года из-за снежных заносов специалисты колхоза «Ленинское знамя» вместе с председателем Факом С.Н. добирались 2 дня до Кром на совещание в специально выделенной грузовой машине, укрывшись тулупами в кузове.

Любое производственное совещание не обходилось «без накачки» и «накрутки хвостов». На то оно и начальство – чтоб «стружку снимать». Было и за что: в Домахе «с колхозной коровы в год надаивали 1900 литров молока. Чуть больше, чем с козы».

«Разборка полётов» с колхозными специалистами шла по очереди. Когда настал черед зоотехника Фомина В.А. (1927-1997), Фак не выдержал, встал и сказал: «Вы что, нас на допрос пригласили?!» Потом скомандовал своим подчинённым: «Пошли!» Все домаховцы встали и ушли с балансово-отчётной комиссии…

 

«На Покров Никиту сняли!»

 

В 1963 году Николай Григорьевич, уже в должности главного инженера колхоза, поехал с Факом на его родину в Кузьмину Греблю Черкасской области. Вёз их туда на «Волге ГАЗ-21» Калинов Александр Иванович («Дудин»).

В Кузьминой Гребле они увидели огороженные на одной территории животноводческие фермы, колхозные мастерские, гараж и проходную, при выходе из которой на обеденный перерыв давали кружку (или две) яблочного вина. Оно было местного производства. В журнал записывалось, кто, сколько кружек вина взял.

В Домахе организовать производство местного вина не удалось. Яблоки из колхозного сада собирали и сдавали в Дмитровский пищекомбинат.

В ходе поездки на родину заезжал Фак и к своему другу дважды Герою Социалистического труда Кавуну, но не застал того дома.

В октябре 1964 г. по решению Пленума ЦК КПСС Никиту Сергеевича Хрущёва освободили от всех партийных и государственных постов. Народ откликнулся частушкой:

«На Покров (14 октября) Никиту сняли.
Говорят – наколбасил.
А в газетах написали –
сам отставку попросил».

Кажется, Черчиллю приписывают крылатую фразу насчёт Хрущёва: «Надо быть очень талантливым человеком, чтобы суметь оставить Россию без хлеба».

Моя мать Прохорова В.М. 1923 г.р. вставала в 4 часа утра, чтобы занять очередь в хлебный магазин. Вечером, по приходу её с работы, мы (трое детей) с жадностью «набрасывались» на буханку белого кукурузного хлеба.

После отставки Хрущёва, 2-й секретарь Кромского райкома партии и руководитель балансово-отчётной комиссии Зубов был назначен 1-м секретарём райкома вновь восстановленного Дмитровского района. Он стал раз за разом приезжать в Домаху, заставая председателя колхоза в рабочее время в «подпитии».

В 1967 году Фака С.Н. освободили от должности председателя колхоза «Ленинское знамя» и три месяца он был без работы. Председатель райисполкома г. Дмитровска Маркешин Сергей Ефимович был дружен с Факом. «Степан Никитович без работы» - говорит Маркешин Зубову. Тот в ответ: «А ты возьми его к себе заместителем или подыщи сам ему что-нибудь».

Вскоре Фак стал директором пенькозавода, основанного ещё в 18 веке князем Щербатовым. Потом Степана Никитовича перевели директором кирпичного завода, построенного в нач. 60-х гг. и закрытого за «нерентабельностью» в 90-е годы. Последнее место работы Степана Никитовича – инженер по технике безопасности в автоколонне «Сельхозхимия».

В 1977 г. в 60 лет Фак ушёл на пенсию. Умер Степан Никитович в 1997 году и похоронен в Дмитровске…

…Колхоз в 90-е гг. стал сельхозпредприятием «Нива-Домаха», сменил несколько «хозяев», сильно разорился, но «остался на плаву». Количество жителей, как и по всей стране, в эти «рыночные годы» резко сократились. Вот данные на 2007 г., предоставленные главой администрации Домаховского поселения Васильковой Антониной Николаевной 1962 г.р.

Домаха:
Всего хозяйств - 175
Население – 457 чел.
Из них мужское – 223 чел.
Женское – 234 чел.
Из них пенсионеров – 128 чел.
Коров в личном подворье - 34
Молодняк крупного рогатого скота - 131 (бычки, тёлки для выкорма и продажи)
Свиней – 246
Овец – 270
Лошадей – 13

Большое Кричино:
Хозяйств – 75
Население – 187 чел.
Мужское – 83 чел.
Женское – 104 чел.
Пенсионеров – 67 чел.
Коров – 33
Молодняк крупного рогатого скота – 75
Свиней – 104, лошадей – 5

Малое Кричино:
Всего хозяйств – 33
Население – 78 чел.
Мужское – 36 чел.
Женское – 42 чел.
Пенсионеров – 47 чел.
Коров – 9
Молодняк крупного рогатого скота – 17
Свиней – 37
Овец – 27
Лошадь – 1

Деревня Любощь обезлюдела, дома стоят пустые, заросшие бурьяном и крапивой.

В Кавелино ещё живут две семьи пенсионеров.

В Воронино – с десяток жителей осталось.

ЧАСТЬ II: СЕРМЯЖНЫЕ ИСТОРИИ ЖИТЕЛЕЙ ДОМАХИ И ДРУГИХ СЁЛ >

© С.В.Кочевых, 2009-2014

 

Diderix / Сборник... / Прохоров / СИ1 / Далее

 

(с) designed by DP