DIDERIX / ИМ2 / Бездна

 

 

 

В апреле 1861 года произошли крестьянские волнения в Бездне , ныне — село Антоновка Спасского района Татарстана, и окрестных деревнях. Подобные волнения были во многих других местах.

Зачинщиком волнений в Бездне стал Антон Петрович Сидоров. 31-летний старообрядец, начётчик. Был уважаем в селе как единственный грамотный человек. Изучив "Положения 19 февраля" о выходе крестьян из крепостной зависимости, Антон сделал вывод, что "крестьяне не должны работать на помещика, что вся земля принадлежит крестьянам".

Царь-Освободитель и помещики даже и не помышляли ни о чем подобном, но написаны "Положения..." были так что бы заболтать факт переформатирования рабства, под видом якобы свобод.

Вскоре в Бездну стеклось около 10 тыс. крестьян, обнадеженных Антоном. Они отказывались исполнять барщину, повиноваться администрации, требовали разделить помещичью землю и хлеб. Наивные крестьяне верили в "доброго царя" и считали, что помещики обманывают их, скрывая истинную царскую волю.

За это они были безжалостно расстреляны царскими войсками под командованием генерал-майора графа А. С. Апраксина. Ибо непонимание реальности смертельно. По безоружной толпе, собравшейся перед домом зачинщика, дали шесть залпов, после чего Антон сдался и был впоследствии благополучно публично расстрелян 19 февраля на окраине села по распоряжению Александра II.

Данные о жертвах противоречивы, т.к. не все раненые рискнули обратиться за медицинской помощью. По официальным данным было убито 51 человек и ранено 77, но по словам местного доктора убитых и раненых было около 350 чел.

Расстрел безоружных крестьян в Бездне вызвала возмущение передовых людей как в России, так и за границей, а вот помещики, напротив, выражали бурную радость и жалели, что мало мужиков было убито. Александр II усиленно скрывал факт убийства крестьян, публично отрицая беспорядки более месяца. Даже после признания факта случившегося, пропаганда пыталась забалтывать и во всем обвинять крестьян.

А.И. Герцен писал:

"...О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли русской! До тебя, которого та Русь, Русь лакеев и швейцаров, презирает, которого ливрея зовет черным народом, и, издеваясь над твоей одеждой, снимает с тебя кушак, как прежде снимали твою бороду, - если б до тебя дошел мой голос, как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, поставленных над тобой петербургским Синодом и немецким царем. Ты их не знаешь, ты обманут их облачением, ты смущен их евангельским словом - пора их вывести на свежую воду!

Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их - и совершенно прав; но веришь еще в царя и в архиерея... не верь им. Царь с ними, и они его. Его ты видишь теперь - ты, отец убитого юноши в Бездне, ты, сын убитого отца в Пензе. Он облыжным освобождением сам взялся раскрыть народу глаза и для ускорения послал во все четыре стороны Руси флигель-адъютантов, пули и розги...

После вековых страданий, превзошедших всю меру человеческого долготерпения, занялась заря крестьянской свободы. Путаясь перевязанными ногами, ринулась вперед, насколько веревка позволяла, наша литература; нашлись помещики, нашлись чиновники, отдавшиеся всем телом и духом великому делу; тысячи и тысячи людей ожидали с трепетом сердца появления указа; нашлись люди, которые, как М. П. Погодин, принесли наибольшую жертву, которую человек может принести, - пожертвовали здравым смыслом и до того обрадовались Манифесту, что стали писать детский бред… (к слову который продолжают писать веками в огромном количестве. СК)

Медаль перевернулась скоро. Михаил Петрович еще бредил и не входил в себя от радости, а уж из обнаженной и многострадальной груди России сочились кровь из десяти ран, нанесенных русскими руками, и согбенная спина старика-крестьянина и несложившаяся спина крестьянина отрока покрывались свежими рубцами, темно-синими рубцами освобождения.

Крестьяне не поняли, что освобождение - обман, они поверили слову царскому - царь велел их убивать, как собак; дела кровавые, гнусные совершились."

4 апреля 1866 года двадцатипятилетний Дмитрий Владимирович Каракозов у решётки летнего сада в Санкт-Петербурге, смешавшись с толпой, достал револьвер и направил его на Александра II, который прогуливался в тот день со своим племянником герцогом Лейхтенбергским и племянницей принцессой Баденской и уже направлялся к карете, как раздался выстрел, совершённый практически в упор. Однако, оказавшийся рядом в миг покушения, шапочный мастер Осип Комиссаров в момент выстрела, ударил Каракозова по руке из-за чего пуля проскочила мимо, после чего член организации Ишутина и боевого кружка "Ад" (организация в организации), был схвачен и кричал толпе: «Дурачье! Ведь я для вас же, а вы не понимаете!» Каракозова подвели к императору, и он сам объяснил мотив своего поступка: «Ваше величество, вы обидели крестьян».

Осип Иванович Комиссаров за спасение императора был возведён в потомственное дворянство. Дмитрия Каракозова же, мотивировавшего свой поступок тем, что царь, "дав волю крестьянам практически без земли, начал топить в крови их стремление к полному освобождению", 3 сентября 1866 ждала виселица.

За этим последовали еще ряд покушений, имевшие разные мотивы, но главный мотив это всеобщее недовольство монархией вообще и обманом устроенным "отменой" крепостного права в частности.

Царь же как положено предшественниками и последователями говаривал: «Что они имеют против меня, эти несчастные? Почему они преследуют меня, словно дикого зверя? Ведь я всегда стремился делать все, что в моих силах, для блага народа!»

В конце концов череда покушений завершилась убийством этого заботящегося о благе народа человека, первого марта 1881 года, на этом месте сегодня стоит церковь называющаяся храм на крови. Подразумевается кровь видимо царя, хотя можно толковать название и иначе, как храм на крови крестьян обманутых и убитых в очередной раз.

 

* * *

 

"В селе Кудымкар графа Строганова (Пермской губернии, Соликамского уезда) объявление Манифеста 19 февраля сопровождалось довольно серьезными обстоятельствами, о которых не было никаких печатных известий. Расскажем в общих чертах, как было дело.

Исправник Пейкер прочитал Манифест. Крестьяне не поняли его и просили растолковать. Пейкер за такое тупоумие принялся их сечь. Те молча почесывались и крепились, наконец, видя, что сечению конца нет, связали казаков, исполнявших волю исправника, и приглашали исправника продолжать. "Ну, теперь, ваше благородие, секи", — говорили они ему. Его благородие струхнул, вскочил в кибитку и удрал в Соликамск. Отсюда он послал губернатору Лашкареву донесение, что, дескать, крестьяне графа Строганова бунтуют, и просил выслать команду. Команду отправили; Лашкарев, по обыкновению своему, не мог воздержаться от спича и напутствовал солдат такими словами: "Ребята! Помните, что солдату дается ружье затем, чтобы из него стрелять. Если мужики будут шуметь, валяйте их хорошенько, мерзавцев!" Выслушав такое наставление, солдаты отправились, предводительствуемые батальонным командиром Тальбергом. Прибывшая рота солдат застала в Кудымкаре толпу из 500 человек. Инородцы-пермяки и русские толковали о свойстве прочитанной им исправником "гумаги"...

При первых слухах о нашествии команды толпа возросла до 2000 человек, собравшихся из соседних селений. Тальберг велел мужикам разойтись. Его не послушали, говоря, что собрались толковать о деле, рассказали Тальбергу, как им прочитана была "подложная гумага", как они расспрашивали о ней исправника, как тот вместо объяснения "учал их драть", винились, что "пошалили, связали казаков, лупивших их ни за што ни про што", и просили самого Тальберга растолковать им, "што за гумага, которую нам читал исправник, пошто в ней нет золотой строчки и што то за воля, когда они остаются по-прежнему под графом". Тальберг великодушно предостерег их, что послан не для того, чтобы с ними толковать, а чтобы разогнать, приказал им снова разойтись, угрожая дурными последствиями в случае неповиновения, и назвал их бунтовщиками. "Ну, пошто, ваше благородие, бунтовщики? Какие мы бунтовщики? Мы тебя ладом просим вразумить нас, темных людей, а ты говоришь, мы бунтуем". Тальберг тогда сказал им, что имеет приказание стрелять, ежели они не разойдутся добровольно. "Ну что же, ваше благородие, ежели ты послан для озорства, так стреляй! А мы не пойдем, покуда не растолкуешь нам, что за гумагу читал исправник". Тальберг скомандовал, раздался залп, и несколько человек из толпы повалилось. Мужики, не ожидавшие исполнения дикой угрозы, смутились было, но передовые, скоро придя в себя, направили дело. "Ребята, подбери их (то есть повалившихся), — обратились они к к товарищам, — ну, а ты, ваше благородие, стреляй!" Такой неожиданный оборот поставил Тальберга в тупик: он не знал, что делать...

Тальберг последовал примеру исправника и ускакал в Пермь, оставив команду на произвол судьбы. К счастию, мужики до конца выдержали себя, представив собою новый пример того, насколько они разумнее диких правителей и воителей своих...

Убитых в Кудымкаре оказалось 2 и 8 более или менее тяжело раненых..."

Из статьи неизвестного корреспондента "Колокола" "Сечение и убийства крестьян в Пермской губернии". 1861 год.

 

* * *

 

"Если вы заедете в деревню обнищавшую, обремененную неоплатными недоимками, и спросите крестьян о причине такой нищеты, то наичаще получите такой ответ: "Землю-то нашу он (помещик) так обрезал, что нам без этой обрезной земли жить нельзя; со всех сторон окружил нас своими полями, так что нам скотины выгнать некуда; вот и плати за надел особо, да и за обрезную землю еще особо, сколько потребует". — "Так что же вам лучше или хуже жить против прежнего?" — "Да за то, что дали, значит, свободу, за это благодарим царя и господ, а жить не в пример стало тяжелее прежнего, сами видите". Действительно, эта обрезная земля как бельмо в глазу у крестьян, и они никак не могут примириться с мыслью, что, пользуясь ею целые века, они должны теперь нанимать ее у помещиков за особую плату. "Какое же это улучшение быта! — говорил мне один грамотный и бывалый мужик из прежних оброчных, — оброк-то на нас оставили прежний, а землю обрезали". Я сам много раз имел случай удостовериться, как сильно помещики жмут крестьян с этою обрезною землею, видя совершенную ее необходимость для их существования. Но кроме отрезки от наделов, крестьяне лишались столь необходимых у них выгонов на господских полях. Еще хуже стало положение тех крестьян, которые перед самым освобождением были сведены предусмотрительными помещиками на худшие земли, на пески, яры или моховики; подобные примеры довольно нередки, их можно встретить во всех губерниях".
Федор Емелин (Скалдин). "В захолустье и в столице". 1870 год.

 

© С.В.Кочевых

Diderix / ИМ2 / Бездна

 

(с) designed by DP